На краю звездопада - Наталья Сергеевна Чернышева

– Человеку нужен человек, Дес, – мамино сочувствие обжигало, как лазерный резак. – Не апарие из вольных охотников за головами и с нестабильной паранормой, а человек! Тот, кто поймёт тебя. Не даст тебе упасть и разбиться...

– Как легко ты режешь чужие судьбы, мама, – поразилась я. – Как спокойно! Как безжалостно...

– Я безжалостна, насколько должна, Десима. Когда у тебя пойдут свои дети, ты меня поймёшь.

Никогда в жизни. Никогда в жизни я не стану распоряжаться своими детьми так, будто они – мои животные-компаньоны! Я не выговорила своих мыслей вслух, не хватило дыхания снова.

– Я понимаю, тебе сейчас больно. Но это пройдёт со временем. Ты успокоишься и встретишь хорошего молодого человека…

– Ненавижу, – прошептала я, проталкивая слово сквозь сжатое судорогой горло. – Ненавижу!

Мама вскинула ладони, защищаясь. Ей-богу, не будь она пирокинетиком, да ещё с военной подготовкой, ей бы досталось серьёзно, может быть, даже – смертельно серьёзно. Меня не волновала её жизнь, я и о своей не думала, вообще не думала ни о чём. Я была – боль и ненависть во плоти. Это из-за неё исчез мой Сае.

Из-за её жутких слов отработала его чудовищная паранорма.

Из-за сомнения, которое мама вложила в меня!

Из-за меня самой, утратившей веру.

На миг, но хватило и этого.

– Ненавижу! – крикнула я, и от моего крика осыпались стёкла в дверях и окнах.

Я развернулась и бросилась бежать, не разбирая дороги. Барьер встретил меня колючей стеной, но я продралась сквозь него и не заметила, что на моём пути было какое-то препятствие. Меня толкало бежать. Бежать, бежать и бежать, подальше от дома, где свершилась беда, как можно дальше от мамы, переставшей быть родной и любимой, ещё дальше – от себя самой, сдуру поверившей в то, во что верить было – нельзя, нельзя, нельзя, нельзя!

Я не знаю, как долго я бежала и куда.

Понятия не имею, почему никого не встретила, да ведь и к лучшему – люди (и не люди!) могли от меня пострадать, как сын адмирала Кострова тогда, когда Сае спрятал меня в своих крыльях.

Мысли о Сае, память о Сае рвали душу напополам.

«Верь мне…»

Как я могла?!

Я очнулась на камнях на берегу. Океан уже подмерзал, у берега топорщились, вылезая друг на друга, белёсые льдины. Их морозный шорох ледяными мурашками полз по хребту. Ни огонька сверху, города за спиной не было или был, но я не могла его воспринять: слишком высоко, укреплённый берег, даже не набережная. Камни, камни, камни, чёрные, скользкие, со звёздными бликами на боках. Лёгкий снежок, покалывающий лицо.

И внезапный яркий свет, заливающий небо прямо сквозь пелену зимних облаков.

Лазурная, поняла я. Давно умершая звезда звезда, дославшая к нам наконец-то свой последний свет…

Я поняла, что меня уже нет. Что я сама – как этот мёртвый свет, разлагаюсь на фотоны, и очень скоро меня не станет вовсе. И стало неважным всё-всё-всё. Куда я дойду, кому донесу последнюю вспышку моей жизни, кто вздохнёт обо мне, вспоминая… Неважно, ведь это будет не Сае, он слишком далеко, до него не дотянуться, паранорма и пространство разделили нас навсегда.

Рядом со мной хлопнули чьи-то крылья. Я даже не пошевелилась: Сае летал не так, значит, это не он, а до всех остальных мне не было дела.

– Нашла, – раздался над ухом птичий голосок Чинтипи – вместе с голосом пришёл чёткий мыслеобраз маленькой белокрылой гентбарки.

Она отчиталась кому-то, не владеющему телепатической паранормой или владеющему ею слабо, раз понадобился голос. – Здесь она!

«Кто это, она», – успела подумать я прежде, чем окончательно потерять сознание.

***

Я очнулась от солёного вкуса на губах: то ли ветром принесло от ещё не застывшего океана, то ли прикусила щеку и это моя собственная кровь…

Сияющая белая нить соскользнула с моего запястья, и я испугалась – почти.

– Это антиграв, – пояснила Чинтипи, внимательно за мной наблюдавшая. – Прости, девочка, но без него я бы тебя из пропасти не вытащила.

Чинтипи. Маленькая и тоненькая, как все крылатые гентбарцы. Ослепительно белые крылья волшебной бабочки за спиной. Кукольное личико предельно серьёзно, и с чего бы вдруг, хотелось бы знать. Но золотой знак первого телепатического ранга отбивает любую охоту любопытничать.

Пропасть?

Угрюмый, заваленный валунами, берег действительно обрывался вниз, в черноту открытой воды. Я была там, поняла я. У самой воды. Чинтипи меня оттуда наверх подняла зачем-то…

Никто, кроме неё, не спустился бы ко мне так быстро. Здесь нужны крылья, вместо спасательных машин…

Синие крылья…

… верь мне…

… но я усомнилась.

– Ну, ну, ну, ну, – ворчливо сказала гентбарка, – хватит, хватит. Пойдём, здесь десять метров пройти, может, чуть больше. Справишься? Или снова надевать на тебя антиграв?

В лицо сыпануло колючим, неожиданно холодным, снегом. Обжигающе холодным, и я вдруг поняла, насколько замёрзла. Руки оледенели, нос, казалось, сейчас сам отвалится. А ещё я подумала, что Чинтипи, наверное, всё же тяжело будет меня тащить, пусть даже и с антигравом. Я в два раза больше неё… масса – мера инертности тела…

В голове шла метель, перемешивая мысли в какое-то яркое, вырвиглазных цветов, конфетти из осколков чувств и разума. И нарисовать бы его – необычно, пёстро, удивительно – но в пальцах не рождалась знакомая дрожь, предвестник созидания картины. Да и желание пропало так же быстро, как и появилось…

– Паранормальный минимум, – объяснили мне моё состояние. – Ничего страшного. Пока ничего… Доктор Хименес, к сожалению, появится только к утру, а пока надо потерпеть. И добраться наконец-то в тепло!

Из темноты впереди выступил кто-то. Незнакомая фигура, чужое лицо, и я испугалась, но испуг вышел таким же плоским, как и недавний позыв к рисованию. Даже ладони не вспотели.

– Вот вы где! С другой стороны ждала.

Встречающий оказался женщиной. Не такой уж чужой, я уже видела это лицо, но где, когда, как…

– Учиться надо! Учиться! Мыслимое ли дело, до сих пор на третьем ранге! А ещё учёный галактического масштаба…

– Не хочу.

– Глупо.

– Рационально.

– Человек и вдруг рационализм? Не смеши мои подкрылья.

– Детский сад, Мав. Ферментированная кашка.

Короткий смешок, единый для обеих женщин. Они давно знали друг друга и подначивали в разговоре, хорошо зная, что взаимное понимание не даст