На краю звездопада - Наталья Сергеевна Чернышева

– Ненавижу…

– Это зря, Десима.

Я промолчала. Ненавижу. Я. Свою. Маму. Ненавижу! Лучше бы она сгинула где-нибудь в космосе… За что?!

– Тебе сейчас нужно пережить острый период, – сочувственно сказала профессор, касаясь моей руки сухой прохладной ладонью. – Дальше будет легче.

Никогда мне не будет легче. Никогда! Не переживу я ничего. Не смогу. Пустота раздавит меня.

– Всё пустяк, кроме пчёл, поверь, – сказала профессор. – Конечно же, переживёшь.

От неё исходила уверенность человека, чья правота не подлежит никакому сомнению. Но я сомневалась. Сомневалась. Сомневалась…

Верь мне…

… а я не смогла.

– Раны затягиваются, – мягко выговорила Жарова-Ламель. – Отношения восстанавливаются. Потерянные близкие находятся. Необратима только смерть, всё остальное починить или зарастить возможно.

– А… а пчёлы?

Сознание зацепилось за пчёл, и не хотело от них отворачиваться. Почему-то оказалось важным понять, при чём тут пчёлы, и почему они не пустяк.

– А пчёлы, Десима, это ужас как больно, – серьёзно ответила профессор и зачем-то потёрла ладонью затылок. – Особенно если их целый рой…

***

Сквозь окна лился синеватый утренний свет. Я чувствовала его сквозь полуприкрытые веки, и даже могла сказать, что снаружи идёт снег. Тонкие ливневые струи с мелкими, острыми, как осколки льда, снежинками. Ветер, мороз и метель, осень закончилась. Не календарная, а сезонная.

Оттепели ещё будут, всё-таки Алополянск находится на океаническом побережье, а такая масса воды не может остыть быстро. Но осень закончилась.

Я открыла глаза. Никого рядом со мной не было, хотя стойкое ощущение присутствия не рассеивалось. И я могла различить, чьё оно, вот что удивительно. Чинтипи. Жарова-Ламель. И, слабее, но тоже есть, доктор Дженкинс. Может быть, они присматривали за мной телепатически, почему бы и нет. Инфосфере страшно, телепаты боятся моей паранормы. Всегда боялись, вот и подстраховываются.

Я коснулась ладонью подарка Сае. Вытянула из-под рубашки, положила на ладонь. Нет, не показалось, багрово-чёрная поверхность проросла измурудными нитями. Энерготрон восстанавливался, как мне и обещала профессор Жарова-Ламель.

Сае говорил, он из семьи потомственных ювелиров. Старшие семьи не бросили учить юношу даже тогда, когда стало ясно, что он – чима, и потому продолжить семейное дело не сможет: скоро ветер странствий сорвёт его с вершины родной башни и бросит в бездну, бродить по миру без надежды когда-либо завершить свой бесконечный путь.

Сае, Сае… Навсегда внутри меня. Его руки, его губы, его бархатистые тёплые крылья. Что же делать мне дальше, что делать? Как пробиться к нему снова? Где он сейчас, жив ли он сейчас…

Меня вдруг облило ужасом: а вдруг Сае не пережил гиперброска, и умер? А вдруг его выбросило над скалами и о них разбило? Куда угодно могло вынести ведь, в жерло вулкана, внутрь стены, в центр звезды.

Но паника отступила. Я чувствовала – знала! – что Сае жив. Он жив, и я найду его. Даже если придётся искать всю жизнь.

У чувства была повелительная ясность предвидения. Паранорма оживала во мне после минимума, едва не ставшего окончательным срывом. Я теперь хорошо понимала, что со мной случилось.

Вначале я потратила очень много сил на тот рисунок, чёрную розу. Вспомнила о ней, и вздрогнула: проклятый цветок встал перед внутренним взором, как живой. Никогда больше не буду рисовать такое, даже если вдруг снова сильно захочется!

Потом из меня выхлестнуло столько силы – не вспоминать и не думать о причине! – если бы не энерготрон, так вовремя подаренный, закончилось бы всё очень и очень плохо. Для меня, для Алополянска, для всей Аркадии, может быть, как знать!

А теперь я сидела на постели в чужом доме и смотрела, как подрагивают мои пальцы. Кажется, бессилие со мною надолго, и не только паранормальное...

Я чувствовала, что не одна, самым парадоксальным образом. Такое золотистое летнее тепло… Телепаты не могли полностью взять моё сознание под контроль, им это запрещали их собственные строгие правила. Но они были рядом, и я больше не ощущала прежнего безысходного одиночества, рвущего в клочья душу. То есть, оно никуда не ушло, оставалось рядом. Отсутствие любимого воспринималось чёрной дырой, высасывающей силы и заглушить её полностью не получалось.

Но рядом со мною были и Чинтипи, и доктор Дженкинс, и профессор Жарова-Ламель, возможно, кто-то ещё. И боль разжималась, отпускала, пусть не насовсем, но хотя бы можно уже было дышать…

Я села, и увидела сложенную стопкой одежду рядом с постелью, на подставке. Серая с белым туника и такие же мягкие домашние брюки, бельё… Я переоделась, спрятала покалеченный энерготрон за ворот. Безумно хотелось кофе, и я подумала, что хозяйка вряд ли будет возражать, я ведь предложу сварить кофе и ей тоже. Она со Старой Терры, сама говорила, вряд ли она откажется от кофе по-аркадийски…

Сразу из комнаты я попала в круглый холл с потолком-куполом, прозрачным полностью. Солнца не было, плотные облака сеяли снегом и сверху сочился рассеянный жемчужный свет ненастного дня. Красиво…

Острый испуг проколол сердце, и оно затрепыхалось на стальном стержне ужаса, как умирающий зверёк, надетый на копьё: мама!

Она пришла сюда за мной, за кем же ещё. И ссорилась теперь с профессором Жаровой-Ламель. Судя по их напряжённым позам, разговор вышел на высокие обороты быстро.

Кто-то коснулся моего локтя. Я вздрогнула, чудом удержавшись от вскрика, и увидела рядом Чинтипи. Гентбарка приложила палец к губам универсальным жестом: «молчи». Но мне легче не стало.

Да, у Чинтипи первый ранг, но моя мама наверняка умеет справляться с перворанговыми, иначе она не возглавляла бы частную военную компанию столько лет. Из-за меня всё. Две неплохие женщины сейчас пострадают из-за меня…

Молчи, Десима. Молчи. Ради твоего же блага...

И я молчала, чувствуя, как меня скручивает то страхом, то гневом – попеременно.

– Не думаю, что отобрать у меня ребёнка было хорошей идеей, – яростно говорила мама.

– Исходя из того, что мне известно, – с достоинством говорила профессор Жарова-Ламель, – вы оттолкнули дочь от себя сами, капитан Снежина.

– Верните её мне, и разойдёмся.

– Как вы себе это представляете? – иронично спросила профессор.

– Десима! – крикнула мама. – Я знаю, что ты здесь!

Молчи, девочка, молчи…

– Полагаю, вы не в том состоянии, чтобы общаться с дочерью, – сухо заявила Жарова-Ламель.

– Не вам решать!

– Десима Снежина не достигла уровня персональной ответственности и дееспособна лишь частично, – скучным голосом сообщила профессор.