Газолин - Виктория Голубева

первый круг, прорываясь вперед после старта. Уже после основной толкотни хотел не выпасть из секунды от предыдущего болида, чтобы потом войти в режим обгона. Но увлекся, поздно и резко затормозил. Колеса заблокировались, и я стал пассажиром в собственной машине.

К тому же я не убрал руки с руля. Резкий поворот при ударе об ограждение, и привет, трещина в запястье.

Смотрю на свою левую руку в лангетке. Теперь минимум две недели без гонок.

Крошка Никки разбита в хлам. Остается надеяться, что ось и силовая установка целы. Иначе последствия этой аварии догонят меня еще и на следующей гонке – стартом с пит-лейна на последнем месте из-за штрафа за замену ключевых узлов: двигателя, тормозной системы или батареи. За сезон их можно менять без санкций только три раза, и все они уже использованы.

Если меня вообще допустят к гонке. Потому что никто не знает, насколько быстро заживет запястье.

Темная волна безысходности накрывает меня. Собственными руками я разрушил свою карьеру. Крис не простит мне этой аварии. Особенно если придется пропустить гонку: резервные пилоты у нас еще не готовы.

Я был тем самым резервным пилотом, который способен сесть за руль болида и без проблем поехать. А теперь кто-то другой спешит к Крису и говорит, что готов меня заменить.

Тянусь за стаканом с водой. От неосторожного движения тупая боль, засевшая в грудной клетке, разливается по всему телу.

Морщусь, но одновременно чувствую, как физический дискомфорт отвлекает от дурных мыслей, мчащихся по кругу. Это приносит облегчение.

В палату входит медсестра с прозрачным пакетом какой-то жидкости и бодро сообщает:

– Доктор подтвердил, что вам можно дать легкое обезболивающее, поэтому сейчас мы поставим капельницу, и вам сразу станет легче.

С этими словами она подвешивает пакет сбоку от кровати и подключает тонкую прозрачную трубку к уже установленному на моей руке катетеру, потом нажимает кнопку на мониторе, и тот отзывается мягким, почти миролюбивым писком.

– Отдыхайте. Через полчаса я приду отсоединить капельницу.

Дверь за ней захлопывается, и я остаюсь один на один с темным морем безысходности, затапливающим изнутри.

Сиена

Первое, что я слышу, подходя к палате Хантера, – звук разбитого стекла.

Замираю у входа, сжимая ручку двери. Зайти или нет? Поздно отступать, раз я уже пришла сюда.

Стучусь. Нет ответа. Стучу еще раз и надавливаю на ручку.

Дверь приоткрывается, слегка задевая что-то за порогом, и раздается приглушенный стеклянный звон. Опускаю взгляд: на ковролине рассыпаны осколки вперемешку с цветами.

Осторожно, стараясь не наступать на стекло, захожу внутрь. Хантер в домашней одежде стоит у окна. Его рука висит на перевязи, запястье зафиксировано лангеткой.

Он оглядывается с недовольным видом. Черт! Зачем я вообще сюда пришла?! Очевидно, сейчас ему нужнее близкие. Но они не ездят на этапы, поэтому Хантер, скорее всего, один.

– Можно? – запоздало спрашиваю я. – У меня сегодня выходной, поэтому, как только я услышала про аварию, решила проведать тебя. Я не… – осматриваю беспорядок в палате, подбирая слова, – помешала?

– Нет, все в порядке, – пауза и глубокий вздох. – Как тебя пропустили? – Голос Хантера более хриплый, чем обычно.

Чувствую, как горячая волна смущения румянцем покрывает шею, переползая на лицо. Достаю из-под дождевика бейджик «Меркурия», которым пользуюсь для прохода в их моторхоум, и показываю Хантеру.

– Там написано, что я сотрудник, а охрана в частном крыле хоть и защищает от журналистов, но сотрудников пропускает. Все не так серьезно, как в основной части больницы, – объясняю я и убираю бейджик обратно под куртку.

Он пристально рассматривает меня, потом отворачивается к окну.

– Проходи, – говорит Хантер после долгого молчания и кивает на кресла у окна, но не смотрит на меня.

Я звонко расстегиваю пластиковую молнию на куртке, покрытой каплями дождя после улицы. В тишине больничной палаты этот звук неожиданно напоминает рычание разгоняющегося болида.

Стягиваю куртку и вешаю ее у входа. Все-таки это больничная палата, и ходить в уличной одежде здесь как-то неправильно.

Не обращая внимания на осколки и цветы, подхожу к Хантеру.

– Ты как? – первой заговариваю я.

Хантер отворачивается от окна и теперь смотрит прямо на меня. У него такое лицо… будто маска, а в глазах плещутся боль и какая-то безысходность. Мне точно не стоило приходить, ему не до меня. Я хочу уйти, но что-то меня останавливает.

– Слушай, я не знаю, зачем я здесь, и, скорее всего, мешаю тебе отдыхать. Просто я увидела аварию, и мне стало страшно за тебя. Я знаю, что твои родители сегодня не приехали, а значит, ты один. Никто не должен быть один после такого, – зачем-то оправдываюсь я. В горле пересыхает, поэтому я беру бутылку воды, стоящую на столике, и откручиваю крышку. С шипящим звуком она поддается, и я делаю глоток.

Тишина.

Хантер устало проводит рукой по лицу и прерывает молчание.

– Все в порядке. Врачи уже сделали все тесты, и теперь я должен провести в этой палате двадцать четыре часа, чтобы они убедились, что ничего не упустили. – Он делает паузу и добавляет: – Мне приятно, что ты пришла.

Несмело улыбаюсь ему:

– Я рада, что с тобой все хорошо. Говорят, ты въехал в ограждение с ускорением пятьдесят g. Это просто чудо, что все обошлось.

– Машина в хлам, а я в больнице – не слишком похоже на чудо, – с горечью в голосе говорит Хантер и опирается правой рукой о подоконник. Левая – на перевязи. – Ах да, еще трещина в запястье, из-за которой придется пропустить пару гонок. Или одну, если меня накачают обезболивающим.

– Это так опасно, не делай этого, – сразу прошу я, обеспокоенно заглядывая ему в глаза. – Гоняться под медикаментами рискованно: реакция притупляется. Одно лишнее мгновение на принятие решения, и аварии не избежать. А если ты получишь повторную травму руки?

Резко начинает пищать какой-то прибор позади кровати. На одном из экранов мигают цифры: девяносто, девяносто пять. Похоже, это пульс. Бегло оглядываю Хантера и вижу беспроводную прищепку пульсометра на указательном пальце.

– Ты думаешь, я этого не знаю? – Хантер даже не обращает внимания на учащающийся писк, а я с ужасом смотрю на растущие цифры на экране. Сто. Сто десять. Сто пятнадцать. – Реакция может притупиться, а рука не срастись как следует, но выбора нет. Либо за руль, либо на выход. Крис уволит меня, и плевать ему будет на победу в Спа и все заработанные очки. Я вынужден рисковать.

– Выбор есть всегда, – упрямо говорю я, но Хантер зло усмехается.

– Не у таких, как я, принцесса. Я родился без