Газолин - Виктория Голубева

быть неисправной? Телеметрия показывает переключение передач, но Роберт уверен, что не делал этого. – Я выжидательно смотрю на Итана. Внутри – сжатая пружина напряжения. Боюсь пошевелиться, чтобы не пропустить ни одной детали: выражение лица, тон голоса. Все, что может указать на его сомнения.

Сжимаю ручку чашки так сильно, что на локте тревожно дергается тонкая мышца.

– Не под запись. – Итан опасливо смотрит на мой телефон. – Но телеметрию можно исправить. Я не буду рассказывать как. Это непросто, но возможно. Знаю, что у Роберта тоже были об этом вопросы… Но вы не туда смотрите. Главное не то, КАК внести правки, а ЗАЧЕМ кому-то внутри команды это делать?

От этих слов веет опасностью настолько, что ноги и руки становятся чужими, какими-то ватными. Естественно, я думала о том, кому выгодна авария, однако озвученный кем-то другим этот вопрос вдруг становится слишком реальным.

Я собираюсь задать один из множества вопросов, что роем вьются сейчас в голове, но Итан резко поднимается из-за стола.

– Это все, что я могу сказать. – Его взгляд становится отрешенным, мужчина смотрит куда-то сквозь меня и бормочет: – Хотя, пожалуй, и этого говорить не стоило.

Потом он машет официантке универсальным во всех странах жестом и просит счет. Пока мы ждем, быстро добавляет:

– Совет директоров хочет видеть «Меркурий» вторым в чемпионате в этом году, иначе команду продадут.

Кубок конструкторов для команды не менее важен, чем победа в личном зачете пилотов. От того, какое место она займет, зависит премиальная часть от Федерации автоспорта, не говоря уже о том, что спонсоры предпочитают заключать контракты с топовыми командами. Все упирается в деньги. «Формула–1» – это бизнес, и если он не приносит прибыль…

Официантка подходит к нашему столику с чеком на серебристом блюдечке и терминалом для безналичной оплаты. В наше время редко кто платит наличными. Но Итан удивляет и меня, и официантку. Взглянув на счет, он достает пару купюр и кладет их на стол, буркнув: «За двоих. Сдачи не нужно».

Потом резко поднимается и, пробормотав что-то нечленораздельное на прощание, выходит из кафе. Так быстро, что за ним, кажется, даже ветер просвистывает вслед.

Чего он так испугался? К чему эти игры в шпионов: оплата наличными, кепка, солнечные очки? Неужели Итан правда думает, что за ним следят? Кому может быть настолько интересен обычный инженер, пусть даже работающий в команде «Формулы–1»?

И к чему такой акцент на целях совета директоров? Я сама слышала, как Олаф Дюшарм говорил об этом на первой встрече сезона. Информация не такая уж конфиденциальная.

Напрашивается версия, что аварию Роберта подстроила команда. Технически это, конечно, возможно. Навыков и ресурсов у них достаточно.

А вот мотива я не вижу. Какой смысл разбивать болид Роба, если команде нужно занять второе место в чемпионате? Он ехал намного лучше своего напарника по команде.

Но Итан явно считает, что это дело рук кого-то из «Меркурия».

Что может быть настолько важным, чтобы кто-то не только подстроил аварию, но и следил за теми, кто владеет потенциально опасной информацией?

Поднимаю чашку, чтобы сделать глоток, но там пусто. Жаль. Ставлю ее обратно и беру в руки куртку. Смотрю на улицу: яркое солнце отражается в лужах и каплях воды, покрывающих все вокруг.

Уже у двери вдруг чувствую на себе тяжелый взгляд. Оборачиваюсь – никого.

По позвоночнику пробегает холодок и замирает у затылка. В том месте, где живут ночные кошмары.

Хантер

Нидерланды

Пальцы будто ватные, не хватает сил, чтобы отщелкнуть руль и выбраться из болида. Все вокруг словно в замедленной съемке. Со второй попытки получается, но с левой рукой что-то не так.

Пульс бьется в ушах рваным ритмом. Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и ноздри заполняет запах жженой резины. Оглядываюсь на трассу: черный рисунок тормозного следа показывает мою траекторию в тот момент, когда я потерял управление. За секунды до удара о стену на скорости в сто пятьдесят километров в час.

Переднее антикрыло и бок болида разбиты. Осколки карбона усыпают все вокруг.

По венам бежит чистый адреналин, не оставляя в голове ни единой мысли. В наушниках – голос Эдди, но я не понимаю ни слова.

Внезапно приходит осознание: я разбил машину. На первом круге.

Вот дерьмо.

Со всей силы пинаю заднее колесо. Когда я успел вылезти?

Подъезжает машина безопасности, и один из медиков осторожно берет меня за локоть, привлекая внимание. Я открываю визор и смотрю на него, пытаясь сфокусироваться.

– Вы в порядке? – спрашивает медик терпеливо, внимательно заглядывая мне в глаза.

«Наверное, проверяет зрачки, чтобы убедиться, что нет сотрясения», – отстраненно думаю я.

– Да, – отвечаю и начинаю расстегивать шлем.

Медик останавливает меня, положив руку на мою, и качает головой.

Черт, да что со мной? Я же прекрасно знаю протокол безопасности: после серьезной аварии шлем снимают только под наблюдением врача.

Сажусь в машину безопасности.

Хлопок двери отрезает от внешнего шума. Как странно: я не замечал его, пока был снаружи, а теперь тишина в салоне машины давит.

Чуть опускаю визор, чтобы не было видно глаз – особенно объективам камер, направленных сейчас на меня даже сквозь стекло автомобиля.

В правой руке, которая еще у визора, появляется слабость, и она начинает дрожать. Такое бывает, когда схлынет адреналин после аварии. Чтобы никто не заметил тремор, сцепляю руки и кладу их на колени. Вдруг левое запястье пронзает резкая боль, отдает в локоть и выбивает остаток воздуха из легких.

Дерьмо-дерьмо-дерьмо.

Рука начинает пульсировать и становится горячей. Малейшее движение – и новые приступы боли простреливают аж до локтя. Осторожно прижимаю поврежденную руку к себе, чтобы зафиксировать.

В больнице множество тестов сливаются в единый поток белых халатов и пикающих приборов. На меня накатывает такая усталость, что глаза слипаются. Медсестра толкает кресло-каталку, хотя все не настолько плохо.

Или настолько?

Не знаю, сколько времени я уже в больнице, когда наконец меня привозят в просторную одноместную палату. Деревянные панели на стенах, встроенные светильники, большие мягкие кресла намекают на то, что я в частном крыле. В «Формуле–1» любят роскошь, даже если речь идет о медицине.

Медсестра помогает мне лечь на кровать, подключает какие-то датчики и уходит. Наконец я один.

Откидываюсь на подушку.

Что я натворил?

Аварию могут простить моему напарнику, но не мне. На кону моя карьера, и любая ошибка сейчас может стоить мне места основного пилота.

Почему я такой идиот?! Что со мной не так? Без телеметрии ясно: авария произошла по моей вине.

Я слишком агрессивно проходил