Когда снега накроют Лимпопо - Евгения Райнеш

Артур сразу ринулся на кухню, так же волоча меня за собой. Гордеев пошел за нами.

Оля открыла холодильник и, к нашему удивлению, и в самом деле достала из него большой кусок сырого мяса, кинула в пластиковую миску, больше похожую на таз. Артур резко отпустил меня, не дождавшись, пока мать поставит вырезку на стол, выхватил кусок двумя руками и впился в него с животным урчанием. Из-под крепких зубов брызнула кровь, потекла по подбородку.

Макарова сделала успокаивающий жест — мол, все под контролем. Не знаю, как Гордеев, но я отвернулся.

— Простите, — Оля отвела глаза. — Зрелище, конечно, не из самых приятных, но так нужно, поверьте… Да вы присаживайтесь…

Она кивнула на арку, ведущую в небольшую гостиную. Мы присели на старенький диван, стараясь, чтобы угол кухни с трапезничающим Артуром не попадал в наше поле зрения. Макарова, наоборот, встала в проеме арки, оперевшись о стену, для наблюдения за Артуром.

— Если я не буду кормить его сырым мясом… — продолжила Оля. — Может произойти что-то и в самом деле ужасное. Когда сын сбегает, я каждый раз боюсь, что он нападет на кого-нибудь. Это заболевание. Психическое. Артур считает себя диким зверем.

В урчании послышался утвердительный рык. Я старался не смотреть в сторону, откуда раздавались эти звуки.

— Глубокая форма биполярного расстройства, — сказал Гордеев и покачал головой. — Я ошибся. При олигофрении отсутствует абстрактное и образное мышление. Зоантропия — олицетворение себя со зверем — предполагает наличие этого самого мышления. Но… простите… такая дикая запущенная форма?

— Мы обращались к разным специалистам, — сказала Оля. — Но толком мог хотя бы временно снять симптомы всего один…

— Литвинов! — пронзила меня догадка. — Ветеринар Дмитрий Палыч Литвинов. Он вам помогал, поэтому вы были на прощании у ритуального зала. Я вас там видел…

— Ветеринар? — не понял Гордеев.

Оля кивнула:

— Дмитрий Павлович был прекрасным врачом.

На моей памяти Макарова первая так четко и полностью выговорила отчество покойного Митрича.

— Он занимался генетикой и… Всем, что связано со сбоями в программе развития живого существа.

— Он лечил вашего сына официально? — спросил Гордеев.

Что-то в голосе врача было такое… Невозможность не ответить на его вопрос.

Оля замялась. Я понял, Макарова несколько расстроена, что открылась ее связь с ветеринаром. Она явно скрывалась возле ритуального зала, так как не хотела, чтобы кто-то увидел их с Артуром на прощании с Литвиновым.

— Не знаю, — сказала Оля, — должна ли я говорить вам, но раз Дмитрия Павловича уже нет… Он разрабатывал разные лекарства. В их числе те, которые не прошли экспертизу. По некоторым обстоятельствам…

— Это противозаконно, — твердо сказал Гордеев.

— Да, но это единственное, что помогало Артуру. Лечение Литвинова поддерживало его в более-менее нормальном состоянии. Не знаю, что делать теперь, когда Дмитрий Павлович… Приступы обострились, сейчас каждый день…

Она всхлипнула и тут же подавила свое отчаянье:

— Вы не представляете, как дорого… И терапия, и это мясо ежедневно. Я кручусь на трех работах, чтобы как-то существовать. А Литвинов лечил бесплатно. И вообще… Помогал.

— Только не плачьте, — сказал Гордеев. — Я вас порекомендую лучшим психиатрам… И с оплатой за лечение мы разберемся.

— Нежинский? — с горечью спросила Оля. — Трауп?

Гордеев кивнул.

— Неужели вы думаете, что мы не были у них у всех?

— Но…

— Бесполезно, — сказала Оля. — Его поместят в закрытое помещение и обколют до состояния овоща. Нет уж, я не стану своими руками убивать сына.

Гордеев поник.

— Врачи — не боги, — ответил он как-то туманно.

Чавканье, хлюпанье и порыкивание из кухни сбавилось на полтона. Кажется, Артур «заморил червячка».

— Когда это началось? — спросил Гордеев.

Он не слышал предысторию. Обходил с дежурной воспитательницей комнаты, пока сторож рассказывал мне об Артуре.

— В детском доме, — вырвалось у меня.

— Секунду! — Оля прислушалась к внезапно наступившей тишине.

Она встала, взяла наброшенный на спинку дивана плюшевый плед и вышла.

— Странная история, — сказал Гордеев тихо. — Нужно спросить у Нежинского об этом случае. Мы с Ильей Семеновичем приятельствуем. Если парень стоит у них на учете…

Оля вернулась уже без пледа, но с небольшим разносом, на котором теснились уютный старенький заварник, пузатая сахарница и пара чашек.

— Уснул, — сказала она. — Извините, к чаю ничего…

— Ну, вы же не ждали гостей, — я полез в карман и вытряхнул на поднос остатки сушек. — Мы, честно говоря, тоже не собирались чаевничать…

Оля разлила чай по чашкам, терпкий лимонный запах бергамота наполнил небольшую гостиную, вытесняя пережитую ночь и неприятный образ Артура, пожирающего сырое мясо. Стало как-то… Реальнее что ли. Привычнее.

Гордеев от чая отказался, а я, хоть и напился накануне в сторожке, почему-то взял чашку. Решил, Оля может подумать, брезгую после «кровожадной» сцены на кухне. Мама всегда с непонятным сожалением говорила, что у меня тонкая душевная организация. Она считала, это вредит моей жизни. Собственно, как показало время, мама была права.

Рот наполнился немного вяжущим бергамотом, и это неожиданно оказалось хорошо. Оля села напротив нас в небольшое кресло-качалку (я его сначала не заметил), которое тут же принялось привычно и тихонько поскрипывать. Видимо Макарову успокаивало это равномерное покачивание, потому что даже вдруг синева сошла с ее лица, осталась только прозрачная бледность. И голос приобрел тянучесть и плавность, из него ушла тревога. А, впрочем, может, Макарова успокоилась, потому что Артур заснул.

— Вы спрашивали, когда это началось, — она прикрыла глаза. — Точно не знаю. Но муж… Бывший. Он с самого рождения подозревал Артура. Ненавидел. Говорил, что он — не его ребенок.

— А были на то основания? — дерзнул влезть я.

Это почему-то сейчас показалось важным. И Олю не смутил мой до неприличия неделикатный вопрос.

— Он был патологически ревнив, — уклончиво, но спокойно ответила она. — Не спрашивайте, каким образом, но муж вынудил меня отдать Артура в детский дом. У нас в то время назревали крупные неприятности с… бизнесом. Да, с бизнесом, и вариант убрать на время из дома годовалого Артура и в самом деле пришелся кстати. Не думайте обо мне плохо, поверьте, бывают ситуации, когда необходимо принять беспощадные меры, чтобы все закончилось хорошо.

— Как с нарывом, — кивнул Гордеев.

— Как с нарывом, — эхом откликнулась Оля. — Артур, несмотря на придирки мужа, был вполне себе нормальным младенцем…

Она мечтательно улыбнулась, вспоминая:

— Пухленький, розовенький, глазки… Знаете, такого орехового цвета. Как бы карие, но не совсем. На голове мягкие солнечные кудряшки, волосы стали расти уже с полугода. Няня говорила…

— У вас была няня? — перебил я, удивившись.

— Не только, — загадочно ответила Оля. — Мы