Когда снега накроют Лимпопо - Евгения Райнеш

Когда я, перегнувшись через спинку переднего сидения, попытался тронуть его плечо для пущей убедительности, Артур дернулся и основательнее ввинтился в одеяло. В этот момент я вспомнил и понял всю глубину фразы, произнесенной напоследок коварным сторожем Степанычем: олигофрен не собирался покидать авто Гордея.

— Может, ошиблись адресом? — Гордеев спросил больше себя, чем меня или невменяемого пассажира.

Врач снова полез в салон, на этот раз с намерением проверить адрес, болтающийся на запястье олигофрена.

«Артурка» издал короткий затравленный вскрик и, извернувшись под одеялом, пнул Гордея. Наверное, попал «по нерву», так как культурный врач грязно выругался и схватился за локоть.

— Кажется, мы приехали, куда надо, — констатировал я, вылезая из машины. — И он туда не хочет.

Гордеев, все еще держась за локоть, метнул в меня красноречивый взгляд.

— Может, надоест, и сам вылезет?

— Не надоест, — Гордеев покачал головой.

Я нехотя полез в салон, вытянув руки, с явным намерением сопроводить несговорчивого пассажира на выход. Мне показалось, что «Артурка» угрожающе застриг ушами. Он рявкнул — негромко, пробно, словно сделал предупредительный выстрел.

Я не внял. Опять же — зря. Стоит прислушиваться к своим ощущениям, какими бы противоречивыми они ни казались.

От удара грязной мозолистой и мощной ноги меня отбросило назад, больно приложив затылком о дверцу машины. Я поднялся с асфальта, не зная, за что хвататься. За голову, за плечо, в которое выстрелила ступня «Артурки», или за поясницу, которой я уже сам по закону всемирного тяготения приложился о землю. И даже чуть проехал с задранной футболкой, царапая спину.

В машину полез Гордеев — настала его очередь. Врачу удалось схватить Артура за голое предплечье, но шизик вывернулся, заехав Гордею локтем в подбородок. Честное слово, я слышал, как клацнула челюсть.

Макаров сражался как лев, но нас было двое, и на нашей стороне играл еще и интеллект. Когда я понял, взвыв от очередного удара по ноге, что физический раунд вытягивания олигофрена из машины мы продуваем подчистую, то с радостью нащупал в кармане ветровки горсть сушек, которые мне сунул «на дорожку» Степаныч. Кажется, хитрый лис уже прибегал к этому способу, только не хотел нас пугать заранее.

Сушка возымела просто волшебное действие. Артур как-то резко успокоился, его движения внезапно превратились из угрожающих и сеющих смуту в просящие, жалостливые и даже умилительные. Он протянул ко мне ладонь, всем видом выражая отречение от своего прошлого, которое принесло нам немало синяков и шишек.

Когда все-таки удалось вытащить его машины, изрядно ощипанным, но не побежденным, обнаружилась иная проблема. Но мы поняли это чуть позже, а сейчас только радовались, что Артур прилип к нашей парочке намертво. Он не отставал ни на шаг, пока мы шли к подъезду.

Домофон ответил незамедлительно, словно сейчас был не пятый час утра, и жители этой квартиры не пребывали в самой сладкой фазе сна.

— Тут… Артур… Макаровы здесь живут? — выдохнул Гордеев, и блок вызова печально произнес:

— Заходите. Третий этаж, лифт не работает.

Я вспомнил, как мы поднимались уже этой бесконечной ночью в обесточенном подъезде к Фомовскому, словившему «белочку», и решил, что буду мыслить позитивно. Всего-то третий этаж!

Артур поднялся за нами все с тем же видом ослика, которого манят морковкой. На всякий случай я периодически скармливал ему сушку, стараясь не переусердствовать — они стремительно заканчивались, а будущее пока было неясно.

Дверь открыла худенькая бледная женщина, в полутьме подъезда она казалась даже синеватой. Там, у ритуального зала, я отметил просто общую хрупкость, но сейчас поразился изможденному виду. Под глазами — темные круги, на них разливались коричневые пигментные пятна; морщины словно высечены не на коже, а глубоко под ней. Сами глаза — бесцветные, полинявшие. Запавший рот. Тонкая фигурка подростка, искореженная под непосильной ношей.

— Вы — Оля? — спросил Гордеев.

Она кивнула, недоумевая, а потом заметила за спиной врача в подъездной полутьме огромный силуэт и выдохнула как-то отчаянно:

— Артур… Опять…

Лицо ее, не старое еще, но измученное, напряглось, губы задрожали.

— Он был у сторожа в детском доме, — пояснил я, выдвигаясь на передний план, а Артур виновато замычал и постарался спрятаться за мной и Гордеем. Впрочем, тщетно.

— Да, — кивнула Оля и посторонилась. — Он часто туда убегает. Спасибо, что доставили. Заходите.

Наверное, это было лишнее, и ей самой очень не хотелось пускать нас в квартиру, тем более, ночью, но Артур пятился в темноту подъезда и явно не собирался заходить в дом без нас.

— Он… Свободу любит, — Оля смутилась, и, наверное, покраснела, но румянец потерялся на фоне больной синевы.

Но голос ее и выражение лица почему-то представились мне именно «покрасневшими».

— Ему не плохо дома, — оправдывалась она, — его не обижают. Я не обижаю. Просто…

Оля осеклась.

— Просто он болен, — закончил за нее Гордеев. — Не беспокойтесь, я врач, я понимаю.

Он подсознательно погладил ушибленный «Артуркой» локоть.

Несколько раз мигнула лампочка, от этого лестничная клетка стала какой-то совсем уже неуютной и даже зловещей.

— МЯ! СО! — вдруг вполне членораздельно произнес Макаров и подался назад, наполовину скрывшись в подъездной темноте.

Гордеев метнулся к нему:

— Артур, назад!

А Макарова закричала:

— Домой! Кушать. Мясо.

На ее предложение олигофрен вернулся одним прыжком. Одеяло слетело с него, исцарапанное грязное тело очутилось опять рядом с нами. Я передернулся, когда голое бедро задело руку, а затем он и вовсе вдруг вцепился в мою ладонь смертельной хваткой, Артур потащил меня за собой в квартиру, тараном надвигаясь на Олю.

— Подожди, — я пытался вырваться, но тщетно. — Я не хочу… кушать… мясо…

Оля с непонятной досадой посторонилась. И очень вовремя, иначе ее бы снесло ураганом по имени Артур.

— Извините, но остался один вариант. Заходите. Он все равно… Скоро уснет, а вы сможете уйти. Пожалуйста…

В ее голосе прорывалась мольба, и мы зашли. Вернее, зашли Оля и Гордеев, а меня просто втащило и в самом деле недюжинной силой. Я схватился свободной рукой за косяк, и только это уберегло от падения, когда запнулся о порог.

Однокомнатная квартира производила впечатление «бедненько, но чистенько» в самом классическом варианте. Только слабо прокурено. Ну, так, как бывает в жилищах, где хозяева часто ходят подымить на балкон — в стены не въедается, но прилично веет.

Межкомнатные двери отсутствовали, комнаты разделялись арками, так, что все видно было отовсюду. В прихожей раскорячился темный стеллаж, в углу стоял такой же темный пуфик, тяжелые, в стиле «девяностых». Из коридора просматривался коричневый, почти черный диван из кожзама и незамысловатые картины из