Когда снега накроют Лимпопо - Евгения Райнеш

Наверное, нужно было отказаться, но вдруг дико захотелось сушек с вареньем. Я вспомнил, что не успел поужинать сегодня, и всю ночь не спал, а дело уже близиться к рассвету. Ну и сказал, что с удовольствием.

Степыч под пристальным взглядом «Артурки» налил мне черного густого чая, подвинул плошку с сушками:

— А ты не зыркай так, — сторож погрозил Макарову пальцем. — Жадничать не хорошо. Да я тебе еще подсыплю, у меня вон — целый пакет есть.

Он показал на полку, занавешенной светлой тряпочкой. Олигофрен, понятно, пакета с сушками не увидел (впрочем, как и я), но, очевидно, всецело доверял Степычу, потому что успокоился, и даже, кажется, застыдился.

Пить чай с сушками и вареньем было очень вкусно. Оно, варенье, оказалось моим любимым — клубничным. Я даже как-то расслабился, несмотря на то, что опасность еще не миновала. Но это все — чаепитие; заваленная полезным хламом сторожка; уютные сухие ладони Степыча, и в самом деле подсыпающие сушки в быстро пустеющую плошку, — настолько умиротворяло, что мысль о бродящем в темноте льве казалась нереальной. Даже уже почти не замечал, как «Артурка» словно наперегонки старается отъесть от щедрот Степыча больше, чем я.

— А он… — я осторожно кивнул в сторону самозабвенно жующего Макарова, — и в самом деле нормальным был? Как такое может быть?

— Да ты лучше об этом Алексея Андреевича спроси, он больше скажет, — ответил Степыч, нисколько не стесняясь говорить об олигофрене при нем же. — Только правда это. Я сам не видел, врать не буду, еще не работал тогда. Но заведующая у нас тут бог его знает, сколько лет работает, она лично Артурку и принимала младенцем годовалым еще, а потом и отдавала Оле через три года. Так Марина Захаровна, заведующая то есть, все мне и рассказала, когда Артурка впервые у меня появился. Лет пять назад прибежал в таком вот виде. Я к ней, она и сказала, что безобидный, только попросила от детей увести. С тех пор он раз в год ко мне и прибегал. А теперь — почитай каждый день. Да я уже говорил…

В сторожку вошел Гордеев. Лезвие топора, который он все так же сжимал в руке, было чисто. В смысле никакой крови, которую я опасался на нем увидеть.

— Ничего и никого, — ответил он на мой немой вопрос. — Тихо. Мы с Натальей два этажа обошли, все спальни. Ни малейшего присутствия кого-то постороннего.

— Одно остается, — покачал головой Степыч. — Если вам не померещилось, и тут правда кто-то был, значит, в парк он побежал. Если его наскрозь пробежать, то на окружное шоссе попасть можно.

Он так и сказал «наскрозь», и мне слово показалось забавным.

— А там вокруг лес, где искать-то? — продолжил Степыч. — Ваши спасатели чего сделают? И смысл? Ну, побежал человек, и побежал… Главное, детишкам не навредил, а остальное — да бог с ним… А вот что мне в голову сейчас пришло… Алексей Андреевич, вы ж на машине? Не могли бы вы этого… чудика подбросить домой⁈

— Не думаю!

Не знаю, как врачу (Гордеев казался довольно сердобольным), а мне совсем не улыбалось ехать в одном салоне с огромным голым дебилом, хоть и закутанным в старое одеяло.

— Отменить вызов? — сам себя спросил Гордеев, и тут же покачал головой. — Пусть еще раз хорошенько прочешут окрестности.

Казалось, он не услышал моего протеста.

— Как-то же он сюда явился? — я развил мысль дальше. — Дошел же?

— А, может, он вышел в одежде, а по дороге-то и снял? — предположил Степаныч. — А сейчас-то как? Я уже все, что у меня было, в прошлые разы ему отдал. Нет у меня больше для него одежды.

— Довезем, — кивнул Гордеев.

Именно то, что я и ожидал услышать с самого начала.

— Вы адрес его знаете?

Степаныч хмыкнул:

— На руке посмотрите…

— В смысле?

— Мать его бирку с адресом всегда к запястью привязывает, — засмеялся Степаныч, хотя лично я ни в чем не видел ничего смешного. — Уж лучше бы татуировку сделала. Когда-нибудь он эту бирку сорвет.

Гордеев подошел к Артуру, аккуратно высвободил его руку из складок одеяла. Тот не сопротивлялся, только смотрел исподлобья на врача.

— Есть! — сказал Гордеев.

Ну, я и сам увидел. Как у новорожденных в роддоме на руке у дебила болталась бирка, привязанная к запястью. На бирке старательными круглыми буквами был написан адрес. Даже с индексом. Город, улица, номер дома.

— А город-то зачем? Разве его кто в междугородний транспорт без сопровождения пустит? И без денег, судя по всему… — я искренне недоумевал.

Степаныч пожал плечами:

— Не знаю. У Оли, его матери, спросите.

Он хитро сощурился:

— Когда довезете.

При имени матери Артур поднял лобастую голову и заворчал.

Я вдруг понял:

— А почему вы ей не позвоните, чтобы забрала?

Степаныч помялся секунду, потом признался:

— Так она будет просить, чтобы помог его довезти. А я еще раньше с этим чудиком спину себе сорвал. Позвоню, и опять начнется: «Степаныч, миленький, выручай…». Сама-то Оля — птичка-невеличка, ей с ним вообще не сладить, если заупрямится. А его попробуй из такси высадить…

Последнюю фразу Степыч произнес совсем тихо и ворчливо, и мы не обратили на нее никакого внимания.

А зря…

Глава семнадцатая

Странные Макаровы

В машине Артур Макаров вел себя на удивление смирно, только знаками попросил открыть окно и всю дорогу с удовольствием разглядывал окрестности, высунув голову наружу. Как собака, торчащая из разогнавшейся машины: ветер раздувает шерсть, язык набок, а на морде написано блаженство. Трепещущие на ветру уши заменяли всклокоченные лохмы, хлопающие «Артурку» по шее. Кажется, он безумно любил открытую скорость, так, чтобы все мелькало, и ветер бил в восторженное лицо.

Где-то я его понимаю, у самого раньше, еще в прошлой жизни, имелся скутер. Но старался не замечать, как одеяло сползает с его сильно расцарапанных плеч. Ссадины были длинные и глубокие — может, поранился о колючие ветки (кто знает, где он мог голый шляться), а, может Артур расчесал сам себя. В любом случае, я надеялся, что одеяло задержится хотя бы на чреслах олигофрена.

И вздохнул с облегчением, когда поездка закончилась. Гордеев подъехал к дому, указанному на бирке Артура, вышел, распахнул заднюю дверцу:

— Вылезай, приехали.

«Артурка» злобно сверкнул глазами, стиснул зубы и красноречиво отвернулся. В его взгляде отразился пылающим заревом рассвет. Они стали красными, и это выглядело несколько пугающе.

— Приехали, вон твой дом, — я подумал, что Макаров