Когда снега накроют Лимпопо - Евгения Райнеш

ступнями — мозолистыми, кое-где сбитыми в кровь. Парень смотрел на нас странным, мало что выражающим взглядом, только глубоко дышал, вздымая запахнутое на груди одеяло. Он неуклюже скособочился на продавленном топчане, убогость которого не скрывали даже веселенькие тряпки, набросанные сверху. Перед детиной стояла чашка, от нее шел пар. Тут же, на квадратном столе, застеленном клетчатой клеенкой, ютились допотопный чайник (кажется, тот самый, легендарный — со свистком), плошка с отбитым краем, полная мелких сушек с маком, и классическое блюдце с вареньем.

Старичка я заметил, только когда Гордеев сказал:

— Привет, Степыч!

И кто-то засмеялся ему в ответ глуховато и добродушно:

— Алексей Андреевич! Наше — вам! Какими судьбами? Неужели кто заболел?

Степыч оказался старичком аккуратным, от него за версту веяло хозяйственностью и расторопностью.

— Да, нет, просто мимо ехал, — кивнул Гордеев. — Увидел, как кое-кто подозрительный сиганул через забор, вызвал спасателей, и вот — решил сам проверить, все ли в порядке, пока они не подъехали. Что-то необычное слышали?

Старичок опять расцвел в улыбке:

— Да какое там… Главный вход изнутри Наталья Семеновна, она дежурная воспиталка сегодня, при мне заперла. Тихо. Вот сидим, чаевничаем. Верно, Артурка?

Он кивнул на детину, отреагировавшего на свое имя наклоном головы набок и невнятным мычанием. Я посмотрел на него и тут уже узнал парня, который с худенькой женщиной скрывали в тени сирени у ритуального зала.

— А что с ним случилось? — спросил я Степыча, так как сразу понял: беседовать о чем-либо с «Артуркой» бесполезно.

— Да он у нас бегун знатный, — принялся объяснять старичок. — Чуть Оля, мать его, зазевается, Артурка через окно сигает — и в бега. Раньше такое редко с ним случалось, а последнюю неделю — почти каждый день. Да так-то он безобидный совсем, только есть у него одна особенность. Так, Артурка?

На обращение Степыча парень отреагировал все тем же невнятным мычанием.

— Любит наш Артурка гулять, так сказать, в первозданном виде. Ну, то есть, грубо говоря, абсолютно голый. Скидывает все с себя и так ко мне прибегает.

— Не в первый раз что ли? — удивился Гордеев, внимательно вглядываясь в детину. — Вот в таком виде?

— Олигофрения, — шепнул он мне.

— Ну, я ж говорю — в последнюю неделю часто, — признался Степыч. — Как мать не уследит, он — сюда. Артурка Макаров воспитывался когда-то в нашем детдоме. В семье неприятность вышла, его к нам временно определили. Он вполне нормальный в детстве был, только заторможенный немного. А потом все хуже ему становилось, разговаривать перестал, с трудом знакомых узнавал. Мать его и забрала обратно. Ох и намучилась бедная Оля. Да вы присаживайтесь. Сейчас соберусь, пойдем с обходом, посмотрим, что за лихой прохожий в наш парк залез…

— Не-не, — сказал Гордеев, — мы сами. Вы сидите тут, ждите спасателей. А чуть что… У вас же наверняка есть тревожная кнопка?

— В воспитательской точно есть, — кивнул Степыч. — Сейчас Наталью Семеновну разбужу…

— Не помешает, — сказал Гордеев. — Лучше ей проснуться. Скажи, пусть она мне откроет центральный вход. Я пройдусь с ней. Мало ли!

Степыч долго связывался с плохо соображающей спросонья дежурной воспитательницей, Гордеев присматривался к лопатам и топорам, а я ежился под ничего не выражающим взглядом «Артурки». Когда до Натальи Степановны донесли версию доктора Гордеева, он, вооружившись топориком из арсенала Степыча, отправился «на обход».

Я собирался вместе с ним, но он твердо сказал:

— Следи за двором, если что — кричи.

Я был вынужден согласиться, что это разумно. Прикрывать, так сказать, «тылы».

Когда Гордеев ушел, я пристроился у окна, стараясь выбрать место, откуда кусты не загораживали бы обзор. Честно говоря, вздохнул с облегчением — теперь я видел двор и не видел олигофрена «Артурки».

— А вы давно здесь работаете? — спросил я Степыча, не отрывая взгляд от окна.

— Сторожем-то? Лет пятнадцать, — охотно ответил Степыч.

Я вздрогнул от громкого хлюпа за спиной. Когда обернулся, увидел, что это всего лишь «Артурка» приложился к чашке чая. Следом раздался хруст — он закинул в рот сразу три или даже четыре сушки и смачно принялся их перемалывать.

— А вы не помните такого — Литвинова? — спросил я.

Игорь Сергеевич говорил о связи Митрича с детским домом. Сомневаюсь, что в Яруге таких домов больше одного.

— А как же, — с печальным уважением хмыкнул Степаныч. — У нас все знают, сколько он детишкам всего покупал. Игрушки, фрукты свежие, одежду… Даже домашний кинотеатр в холл поставил. Жаль, святой был человек.

— А, может… Он случайно не воспитывался в вашем детском доме? Может, среди воспитанников…

Я осекся. Судя по невероятному долгожительству Палыча, этот старичок вполне мог оказаться ровесником погибшего ветеринара. Или, может, даже младше. В любом случае, из того, что мне стало известно в разговоре с директором «Лимпопо», старичок Степаныч никак не мог работать в то время, когда Митрич был ребенком. Если только…

Если сам сторож не воспитывался тогда в приюте. В этом случае он вполне мог помнить…

Но Степаныч покачал головой:

— В нашем приюте? Не знаю. Не слышал ничего такого, а я тут сторожем лет пятнадцать. Говорил уже? Ну, так вот. Сколько их мимо меня прошло — и воспитателей и детишек! Девочка была Литвинова. Арина. Ее удочерили еще года три назад. Редкий случай, радовались очень, так повезло. Персонал, конечно, не ребятишки.

Степаныч вдруг подмигнул.

— Дети не радовались, а завидовали, а это совсем иное дело. И поверьте мне, в детском доме белой зависти не водится. Зависть тут чернющая, да и как иначе?

— А почему — редкий случай? — вспомнил я.

Тут Артур задергался и что-то эмоционально замычал.

— Ну, подожди, подожди, — Степаныч успокаивающе погладил громилу по голове своей сухонькой ручкой. — Артур хороший, Артур не завидует…

И тот сразу успокоился, словно кот подставляя макушку под ладонь старика. Казалось, даже замурчал.

— Вот же — вымахал, а ласку так любит! — покачал головой Степыч, продолжая наглаживать взъерошенную гриву олигофрена. — Ну, вот представь — тебя выбросили, как ненужный хлам. А кого-то, такого же как и ты, вдруг кто-то поднял, отмыл, любить стал. Разве справедливо?

Он покачал головой:

— Я их очень понимаю. Несправедливо: когда все на равных несчастны, а кто-то без всяких заслуг случайно становится любимчиком судьбы. Как и во взрослой жизни. Не любят, когда человеку просто везет. Ни за какие заслуги.

— А эту девочку… Литвинову… кто удочерил? — вдруг родственница она Митричу?

— Не в курсе, — покачал головой Степыч. — Они из другого города приехали. Сразу ее и увезли. Может, кому она письма и писала, но навряд ли. Обычно усыновленные ребятишки сразу общение прекращают.