Восхождение Морна. Том 10 - Сергей Леонидович Орлов

На крыльце Тихон долго возился со щеколдой, прикрывая дверь так бережно, будто хозяин вот-вот вернётся и спросит с него за беспорядок. Привычка оказалась сильнее логики. Умом старик уже понимал, что Ермил не вернётся, а руки всё равно наводили порядок.

— Тут мы, пожалуй, закончили, — сказал я ему. — Сейчас пойду к матери Зоряны, у меня для неё весточка. И перед отъездом хочу заглянуть в храм, посмотреть своими глазами.

— К Аглае? — Старик повернулся медленно, и на лице проступило осторожное стариковское недоумение. — Дело ваше, господин, только… десять лет она никого на порог не пускает. Живёт как в тени, с той самой ночи. Митяй да коза, вот и весь её мир. — Он покачал головой. — А в храм… смелый вы человек. Наши туда десять лет ни ногой, место дурное. Провожатого не дам, не пойдёт никто, но дорогу опишу, там не заплутаете. От околицы берите к лесу, на старую тропу, она одна, не собьётесь. Дойдёте до расщеплённой сосны, а от неё влево и вверх по склону, всё время в гору, пока не выйдете на прогалину. Там храм и увидите, он на самой вершине стоит. Версты три, не больше.

Он вздохнул и поправил пояс.

— А я к людям пойду, господин. День сегодня тяжёлый, народ пуганый. Пригляжу, чтоб глупостей не наделали.

Я повернулся к Мире.

— Прогуляйся до храма, разведай обстановку. Только внутрь пока не суйся, хорошо? Мы не знаем как именно отреагирует храм на появление других людей. Да и про ловушки, опять же, забывать не стоит.

Она молча скользнула к лесу и растворилась среди берёз, будто её тут и не стояло. Тихон зашагал обратно к центру деревни, а я так и остался у калитки Ермила, и что-то в этой аккуратной картинке не давало мне покоя.

Всё сходилось слишком гладко, и вот это меня и цепляло. Ермил хоть убей не вязался у меня с образом тёмного жреца. Но каждый факт по отдельности буквально тыкал меня носом: вот он, твой злодей, бери да закрывай дело. А чутьё вот упрямо талдычило, что меня где-то водят за нос.

И чем дольше я это обдумывал, тем настойчивее мысль сворачивала к одному человеку. К женщине, которая уже десять лет замаливает грехи своей дочери и ради этого ходит туда, куда остальная деревня боится ступить. Если Аглая и правда каждый день бывает у храма, то за это время могла столкнуться с Ермилом не раз и не два. А мать, которую терзает вина, вполне может заметить что-то незначительное, на что обычный человек не обратит никакого внимания.

Да. Аглая, сама того не подозревая, вполне могла хранить у себя пару ответов на мои вопросы. Поэтому я поправил пояс и зашагал к дальнему краю деревни.

Глава 15

Письмо Зоряны

Дом Аглаи стоял на отшибе, на самом краю деревни. Он врос в землю почти по окна, завалился набок, и забор вокруг него давно покосился и держался, похоже, на одной силе воли. Во дворе я не увидел ничего живого, кроме козы на привязи, и та прошлась по мне равнодушным взглядом охранника в супермаркете.

Пока я шёл к калитке, деревня за спиной как-то сама собой стихла, и было слышно только ветер в сухом бурьяне у забора.

У ворот я притормозил. На верхней доске, прямо на уровне глаз, кто-то вывел красной краской знак. Я узнал его сразу: оберег бога Огня. В Сечи такие рисовали над входом, чтобы пламя хранило дом и тех, кто под живёт под его крышей. Краску положили недавно и щедро, свежая лежала поверх старой, а старую кто-то соскоблил почти до голого дерева. И, судя по всему, не один раз: доска под знаком была исцарапана вдоль и поперёк, будто одно и то же место счищали месяц за месяцем.

И тут до меня начало доходить. Оберег над воротами не подновляют по десять раз от нечего делать. Кто-то в этом доме упорно рисует знак бога Огня, а кто-то снаружи так же упорно приходит и его стирает. Немой спор через ворота, который тянется уже не первый месяц, вроде склоки в комментариях, где двое годами строчат друг другу, а договориться так и не получается.

Дальше логика услужливо подсказала возможную причину происходящего.

Дом принадлежит Аглае, матери Зоряны, а саму Зоряну тут уже десять лет считают предательницей бога Огня. Мать рисует над воротами его оберег, то ли за себя, то ли за дочь, а кто-то из деревни приходит и счищает его. И, похоже, дело тут не в злости на саму старуху. По их вере семье предательницы этот знак попросту не положен, вот они его и убирают. Она красит снова, они снова стирают, и конца этому не видно.

Наверняка это делает кто-то из бывших послушников.

Я тронул знак пальцем. Краска сухая, но свежая, недели две от силы. Значит, круг ещё не замкнулся, и рано или поздно кто-нибудь опять придёт с ножом и всё начнётся по новой.

На стук никто не ответил. Я подождал, прислушался. За дверью было тихо, будто в доме сто лет никто не жил.

Коза во дворе меланхолично жевала траву и смотрела на меня пустыми глазами. От скуки я прошёлся по ней Оценкой. Коза. Просто коза. Равнодушие сто процентов, страх и интерес по нулям. Хоть у кого-то тут в жизни всё было просто.

Я постучал ещё раз, погромче. И снова ничего. Ну ладно, похоже придётся зайти вечером.

Я уже развернулся уходить, и вот тут за дверью зашаркало. Медленно, нехотя, будто хозяйка сто раз пожалела, что вообще поднялась с кровати.

— Кто? — голос из-за двери был сухой и колючий.

— Меня зовут Артём Морн. Я к вам, Аглая. Насчёт Зоряны.

Зря сказал. Голос за дверью мгновенно затвердел.

— Опять, — выдохнула она с усталой злостью. — Из Жаровска прислали? Опять Гордей отправил заставить старуху за дочку покаяться? Так вот, не дождётесь. Не виновата она! Идите с богом, добрый человек, и дорогу сюда забудьте.

Щеколда громыхнула обратно, и разговор кончился, толком не начавшись.

Зато встал на место кусок, который до этого болтался без опоры. Вот кто, значит, счищает оберег. Послушники, да ещё такие ретивые, что за десять лет не остыли, а некоторые, судя по всему, специально тащатся сюда из других областей, чтобы потребовать у слепой старухи покаяния за