Восхождение Морна. Том 10 - Сергей Леонидович Орлов

Я двинул обратно к деревне. Быстро, но не бегом. Бег в деревне, где каждый второй с утра приклеился к окну, это флажок «у чужака что-то стряслось», а давать подсказки Тихону я пока что не собирался. Так что шёл я деловым шагом человека, который спешит по скучным хозяйственным делам и ни о чём таком не думает.

Улочка петляла между заборами, ныряла в проулки, огибала чью-то поленницу и покосившийся хлев. Я срезал где мог, держа в голове карту деревни, которую отпечатал ещё вчера, пока нас вели к дому старосты. Двор наш был на другом конце деревни и, что самое паршивое, дорога к нему вела ровно мимо дома Тихона.

Я поднял взгляд поверх заборов и наткнулся на взгляд старосты.

Он стоял у верстака и смотрел прямо на меня, спокойно и без удивления, будто ждал этой секунды всё утро и заранее знал, откуда я выйду. Время послушно замедлилось до вязкой капли, как всегда бывало у меня перед дракой, когда мозг вдруг начинает успевать обрабатывать больше информации, чем положено.

И в этой растянутой секунде я смотрел на седого доброго деда, который десять лет помогал слепой старухе, ставил на ноги её сына, и окончательно убеждался в том, что это сделал он.

По привычке я потянулся к нему Оценкой, ожидая обычную простыню из процентов и скрытых строк. И почти ничего не поймал. Только пару бледных, еле проступающих строчек, будто дар продирался сквозь мокрое одеяло. Паршиво.

Получается, он как-то понял, что я умею читать людей насквозь. И заранее закрылся.

И смотрел он на меня уже не как ещё час назад. Утром это были тёплые, чуть усталые глаза старика, у которого душа болит за каждого жителя деревни. Сейчас в них появился едва заметный прищур, словно он пытается понять, что я буду делать дальше.

Мы стояли и оба держали морду кирпичом. Я подозревал, что он уже понял, что я всё знаю. Он подозревал за мной ровно то же самое. И ни один из нас не был уверен в другом до конца.

Улыбаемся и машем, Артёмка. Улыбаемся и машем.

— Господин Морн! — Тихон разогнулся над верстаком у забора и приветственно поднял рубанок, и голос его был тёплый, домашний, без единой трещинки. — Ну что, пустила тебя Аглая-то?

Выглядел он как реклама здоровой старости. Рукава закатаны, на предплечьях стружка, борода волосок к волоску, глаза снова добрые и внимательные, будто прищура и не было. Актёрище.

Ну что ж. Подыграем.

— Пустила, — сказал я и оперся на забор с ленью человека, которому спешить решительно некуда. — Думал, расскажет чего про дочку, чего я ещё не знаю. Но, получается, зря сходил. Аглая только поплакала немного, повспоминала, какой та в детстве была, и всё. Так что дело, считай, раскрыто. И нам пора уезжать.

— Это как же, мил человек, раскрыто?

Спросил он как будто взволнованным голосом. Но пауза перед «мил человек» была на полтакта длиннее, чем нужно. Он не поддерживал разговор. Он пытался понять, много ли я успел нарыть и к каким в итоге пришёл выводам.

Что ж, и здесь тоже можно подыграть.

— Думаю, ваш Ермила и есть жрец бога Пепла, — сказал я скучным голосом. — Всё это время этот… ублюдок… продолжал жить рядом с вами, хотя именно он виновен в смерти Зоряны. А как мы начали под него копать, так он засуетился и, в итоге, дал по тапкам.

Всего на мгновение по лицу деда пробежало удивление.

— А тапкам-то за что досталось?

— Это у нас, городских, так говорят про сбежавших, — ухмыльнулся я.

Старик слегка ухмыльнулся и покачал головой. Рубанок прошёл по доске и снял длинную ровную стружку. Руки у старика не дрогнули. Хорошие руки, крепкие. Такими руками либо строгают, либо душат, и по самим рукам не поймёшь, чем именно они занимались последние сорок лет.

— Ишь ты, — уронил он. — Ермила, значит.

— Ермила… — Я развёл руками, мол, се ля ви. — Так что завтра на рассвете мы уходим во Вьюжный. Как доберёмся до города, доложу кому надо, пусть присылают дознавателей и ловят вашего беглого жреца по всем оврагам. Это их хлеб. Я в охотники за головами не нанимался.

Врагу нет музыки слаще, чем услышать от тебя его собственную сказку, в которую ты будто бы поверил. Спи спокойно, дорогой Тихон. Чужаки купились, чужаки уходят.

Рубанок замер над доской.

— Дознавателей, говоришь. — Тихон повёл плечом, будто ему вдруг поддуло в спину. — Оно, конечно, тебе виднее, мил человек. Только вот что скажу, по-стариковски. Ты подумай, надо ли. Дело-то старое, десять лет ему. Пришлёшь ты своих людей из города, а они ж не разбираться приедут, они трясти местных. Каждого перещупают, в каждый погреб залезут. А там, глядишь, и барону нашему доложат, что в Ольховке неспокойно. А барону только повод дай. Он мужик лихой, налетит с гвардией, кому в зубы, кому плату втрое повысит. А нам тут потом жить ещё…

Смотри, как складно лопочет. Дознавателей ему, вишь ты, не надо.

А ведь про дознавателей я ляпнул не просто так. Просто закинул удочку, чтобы проверить реакцию Тихона. И она получилась очень даже красноречивой.

Оно и понятно. С момента погашения храма и смерти Зоряны прошло уже десять лет, а старик так никуда не уехал. Какой из этого можно сделать вывод? Правильно. Его что-то здесь крепко удерживало. А началась бы проверка, то скорее всего пришлось бы на самом деле бежать. Причём как можно быстрее и как можно дальше.

Надо будет ещё разобраться, чего это он так вцепился в этот храм. Наверняка для этого есть какая-то конкретная и очень весомая причина. Но это потом… А пока дадим старику немного расслабить булки.

— А ведь вы правы… — Я задумчиво поскрёб подбородок. — Мне-то оно и правда без надобности. Имя Зоряны очистили, жреца из деревни выкурили, дело закрыто. Остальное не моя забота.

Плечи у него немного опустились.

— Вот и я о чём, — покивал он. — По уму надо всё делать, без шуму.

Он снова склонился над доской, и рубанок пошёл гулять по дереву, снимая тонкую стружку. Спокойно, размеренно, с удовольствием мастерового, которому спешить некуда. Я успел досчитать до трёх, дав старику как следует поверить, что разговор окончен и чужак вот-вот уйдёт восвояси.

— Ладно. Никаких дознавателей. — Я оттолкнулся от