Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

на ближайшем телеграфном столбе. Без исключений для лиц дипломатического

звания.

Рейнер пошатнулся, его глаза расширились от ужаса. Высылка

посольств, полный разрыв всех дипломатических отношений с Антантой в разгар

мировой войны — это был окончательный разрыв с прежним мировым порядком. Россия

официально закрывала свои двери для старой Европы, превращаясь в неприступную,

ощетинившуюся штыками стальную крепость.

— Вы… вы безумец… — прошептал шпион. — Вы остаетесь в

одиночестве против всего мира…

— Мы остаетесь с Россией, — сухо поправил его Николай. —

Увести.

Когда двери за конвоем закрылись, в зале воцарилась тишина.

Корнилов подошел к столу и с наслаждением налил себе стакан

холодной воды из графина, выпив его залпом:

— Ну и денек, Государь! Посольства гоним, аристократию к

стенке ставим! А в городе-то тишина какая! Рабочие на Путиловском в две смены

пашут, боятся, что им паек урежут.

— Это только фундамент, Лавр Георгиевич, — Николай подошел к

огромной карте империи, висевшей на стене. — Мы зачистили столицу. Мы

обеспечили тыл на западном фронте. Но посмотрите сюда.

Его палец лег на Урал, Сибирь и Юг России — на огромные

пространства, где еще тлели угли старых обид, где кулаки прятали хлеб, а в

казачьих станицах начинали бродить сомнения по поводу новой 'красной мужицкой

земли'.

— Нам предстоит перековать шестую часть суши, — тихо

произнес Царь. — Завтра мы учреждаем **Государственный Совет Порядка**. Мы

полностью отменяем старое гражданское законодательство и вводим трудовую

повинность для всего населения империи. Каждый гражданин обязан либо воевать,

либо делать снаряды, либо растить хлеб. Тот, кто не приносит пользы государству

в военное время — не имеет права на жизнь.

Николай повернулся к своим офицерам:

— Готовьте директивы для комиссаров в губерниях. Начинается

великая чистка страны. И горе тем, кто встанет на нашем пути.

Глава 27

Глава 27. Железный закон труда

5 апреля 1917 года, 10 часов 15 минут утра.

Финляндский вокзал Петрограда.

Специальный литерный состав до станции Торнео стоял у

первого перрона, окутываясь сизым паровозным дымом. На платформе не было ни

красных ковровых дорожек, ни духового оркестра, ни дипломатического политеса.

Никому из провожающих не разрешили явиться на вокзал.

Вдоль всего поезда, застыв через каждые десять шагов с

примкнутыми штыками, стояли сибирские стрелки в серых папахах.

По перрону, глухо стуча каблуками и нервно оглядываясь на

солдат, шли дипломатические миссии Великобритании и Франции в полном составе:

послы, военные атташе, секретари, шифровальщики и их семьи. Позади, согнувшись

под тяжестью сундуков и чемоданов, семенили нанятые вокзальные носильщики,

которых подгоняли короткими окриками конвойные казаки.

Сэр Джордж Бьюкенен остановился у подножки вагона первого

класса. Британский посол постарел за эти дни на десять лет: его лицо посерело,

под глазами залегли глубокие тени, а знаменитое высокомерие сменилось тяжелой,

мрачной безысходностью. Он обернулся к стоявшему неподалеку полковнику

Тимановскому, который руководил депортацией.

— Вы совершаете историческое самоубийство, полковник, —

глухо произнес Бьюкенен, сжимая в руке трость с серебряным набалдашником. —

Через полгода ваша варварская страна задохнется без европейских кредитов и

машин. Король Георг никогда не забудет этого унижения.

Тимановский смерил лорда ледяным взглядом, не сдвинув руки с

эфеса шашки:

— Наша страна, мистер Бьюкенен, три года захлебывалась

кровью, пока вы покупали наших депутатов и строили заговоры в тылу. Посадка в

поезд заканчивается через две минуты. Кто останется на перроне после третьего

звонка — пойдет в Петропавловскую крепость как шпион. Прошу в вагон.

Бьюкенен сцепил зубы, молча развернулся и тяжело поднялся по

ступеням. За ним в вагон проскочил бледный, трясущийся от нервного озноба

французский посол Палеолог.

Захлопнулись тяжелые двери. Паровоз дал короткий, резкий

гудок, выплюнул сноп искр из трубы, и состав медленно, набирая ход, двинулся на

север, к финской границе.

Двери в старую Европу были заколочены коваными гвоздями.

Империя осталась в одиночестве.

* * *

5 апреля, 14 часов 00 минут.

Зимний дворец, Николаевский зал.

Здесь больше не было ни портретов прежних царей, которые

Николай приказал снять и убрать в запасники, ни паркетного лоска. На длинных

столах, сдвинутых буквой «П», высились стопки машинописных проектов новых

законов, ведомости Управления Железнодорожного Порядка и сводки с

продовольственных складов.

За столом сидело первое заседание **Государственного Совета

Порядка** — органа, заменившего собой и Совет министров, и распущенную

Государственную думу.

Никаких партийных ораторов и салонных говорунов здесь не

было. По правому руку от Николая сидел генерал Корнилов, по левую — начальник

контрразведки Морозов. Далее располагались те, кого Царь отобрал по

единственному критерию: способность давать результат под угрозой расстрела.

Здесь сидел генерал-лейтенант Путилов, железной рукой выжимавший из заводов

снаряды; путеец Войновский-Кригер, сумевший за неделю расшить пробки на

железных дорогах; и новый человек — Александр Васильевич Кривошеин, бывший

столыпинский министр земледелия, умный и жесткий прагматик, согласившийся

возглавить Государственный Земельный Фонд.

Николай стоял во главе стола. На нем была простая тужурка

без знаков различия. Его взгляд обвел собрание, заставляя замолчать даже тихий

шепот бумаги.

— Господа, — начал Царь, и его голос в гулком зале прозвучал

как удары армейского барабана. — Первый этап нашей работы завершен. Мы вырвали

жало бунта в Петрограде и Москве. Мы заключили Двинский пакт и остановили бойню

на фронте. Мы вышвырнули дипломатических интриганов за границу. Но всё это —

лишь отсрочка смертного приговора.

Николай оперся костяшками пальцев о стол:

— Россия находится в состоянии экономической комы. На

складах в Поволжье гниет хлеб, потому что кулачество ждет высоких цен. В Сибири

стоят поезда с углем, потому что не хватает рабочих рук на погрузке. В городах

тысячи обывателей, бывших чиновников, адвокатов и лакеев сидят в кофейнях и

ждут, когда всё «само образуется». Больше ничего не образуется. С сегодняшнего

дня мы вводим в империи **Железный закон труда**.

Царь кивнул Морозову. Генерал поднялся и раздал

присутствующим отпечатанные на красной бумаге листы.

— **Указ № 4. О всеобщей трудовой и воинской повинности**, —

Николай начал диктовать суть документа с ледяной, бескомпромиссной ясностью. —

С 10 апреля в Российской империи упраздняется деление на сословия. Больше нет

дворян, купцов, мещан и крестьян. Есть три категории государственного служения.

Царь поднял один палец:

— **Категория первая. Воинская.** Солдаты, казаки, офицеры

действующей армии и Корпуса Военных Комиссаров. Их задача — оборона границ и

беспощадное подавление любой внутренней смуты. Они получают первую категорию

снабжения, землю из Государственного Фонда и полное освобождение от всех

налогов.

Второй палец: