Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

на кладбище. Но в провинции начинается глухая, бабья и кулацкая волынка.

Корнилов ткнул пальцем в центр карты, в черноземную полосу:

— Тамбов, Пенза, Саратов, Самара. Хлебные губернии. В

амбарах у купцов и кулаков гниют миллионы пудов пшеницы и ржи прошлого урожая.

Но везти их на станции они отказываются. Ждут, пока цены взлетят. А по деревням

шастают эсеровские агитаторы — сельские учителя, земские врачи, дезертиры.

Мутят мужиков: мол, царский Указ о Земле — брехня, не давайте хлеб

«генеральскому правительству», ждите Учредительного собрания!

— Что местные губернаторы? — спокойно спросил Николай,

просматривая сводку по Северному фронту. После Двинского пакта немцы

действительно начали снимать артиллерию и пехоту под Двинском, перебрасывая

эшелоны на запад.

— А что губернаторы? Тряпки! — сплеснул руками Корнилов. —

Сидят в своих канцеляриях, строчат доносики в Зимний: 'Осмеливаемся

всеподданнейше доложить, что применить силу к хлеботорговцам затруднительно,

дабы не вызвать народных волнений…'. Тьфу! Я двоих таких уже снял с

должностей и отдал под трибунал за бездействие.

— Правильно сделали, Лавр Георгиевич, — Николай отложил

бумаги и подошел к карте. Его взгляд остановился на крупном железнодорожном

узле в Среднем Поволжье. — Пензенская губерния. Станция Ртищево. Что там

сейчас?

— Пробка, Государь, — хмуро ответил начальник штаба. — На

запасных путях стоят сто сорок вагонов с мукой и овсом. Местное купеческое

собрание во главе с хлебным королем Кротовым заблокировало отправку. Требуют

оплаты золотом по спекулятивным ценам, иначе грозят сгноить зерно в элеваторах.

Наш комиссар, штабс-капитан из раненых, попытался арестовать Кротова, так

местная земская милиция из эсеров взяла вокзал в кольцо. Отстреливаются.

Николай повернулся к генералу Морозову, молчавшему в тени у

окна:

— Где сейчас бронепоезд капитана Вонсяцкого?

— В Тамбове, Ваше Величество. Закончил зачистку гарнизона от

солдатских комитетов.

— Перебросить Вонсяцкого в Ртищево. С ним — батальон

сибиряков и полусотню текинцев, — распорядился царь. Голос его был будничным,

лишенным всякого пафоса, словно речь шла о перестановке мебели. — Дать капитану

полномочия чрезвычайного военного трибунала. Никаких переговоров с земством и

купцами. Вскрыть элеваторы, хлеб реквизировать в пользу армии и рабочих

Петрограда. Кто встанет на пути — вешать на семафорах.

* * *

24 марта 1917 года, 14 часов 15 минут.

Узловая станция Ртищево, Пензенская губерния.

Маневровый паровоз, шипя паром, попятился назад, освобождая

первые пути. На станцию, сжимая рельсы тяжелыми чугунными колесами, медленно

вполз бронепоезд «Сибиряк». На его брустверах из котельничьего железа хищно

ворочались башни с трехдюймовками, из амбразур смотрели черные зрачки пулеметов.

Еще до того, как состав полностью остановился, из

вагонов-теплушек горохом посыпались солдаты в серых папахах. Сибирские стрелки

действовали без суеты, с пугающей, механической слаженностью фронтовиков: две

роты мгновенно рассыпались в цепь, беря вокзал и пристанционные постройки в

полукольцо, пулеметчики потащили свои тяжелые «Максимы» на крышу водонапорной

башни.

Местная «земская милиция» — около полусотни мужиков и

дезертиров с винтовками и красными повязками на рукавах, засевших за мешками с

зерном у пакгауза, — при виде броневиков и ощетинившейся штыками серой стены

потеряла весь революционный пыл. Когда первый залп сибирского пулемета срезал

верхушку кирпичной трубы над их головами, обсыпав бунтарей красной крошкой,

милиционеры побросали трехлинейки и бросились врассыпную.

Капитан Вонсяцкий спустился на перрон последним. Он опирался

на трость — простреленная в Царском Селе нога еще ныла, — но шел стремительно.

Поверх черной бекеши висел тяжелый маузер в деревянной кобуре.

— Командира комендантского взвода ко мне! — резко бросил

разведчик.

Подбежал молодой подпоручик-георгиевец:

— Я, господин капитан!

— Вокзал отцепить. Начальника станции и диспетчеров — под

арест в багажное отделение. Всю купеческую верхушку, членов местного

«земельного комитета» и купца Кротова из их домов вытащить за шкирку и

доставить сюда, на платформу. Время — тридцать минут. Кто побежит — стрелять

без предупреждения. На марш!

Через полчаса на заплеванной лузгой и засыпанной углем

платформе станции Ртищево стояла кучка местных хозяев жизни.

Впереди, тяжело дыша от злости и страха, возвышался Илья

Федорович Кротов — купец первой гильдии, владелец трех паровых мельниц и

половины ссыпных пунктов губернии. На нем была роскошная медвежья шуба, сапоги

со скрипом, но борода всклокочена, а на скуле наливался синяк от тяжелого

кулака сибирского фельдфебеля. Рядом тряслись в легких пальтишках два местных

адвоката-эсера из земской управы, еще утром толкавшие речи о «народной воле».

Вонсяцкий сидел на ящике с патронами, неторопливо листая

грузовые накладные, изъятые в сейфе начальника станции.

— Сто сорок вагонов отборной озимой пшеницы, — проговорил

капитан, не поднимая глаз. — Оформлены как частный коммерческий груз на Москву,

в адрес торгового дома «Кротов и сыновья». А рядом, в тупике, стоят сорок

пустых вагонов интендантского ведомства, которые должны были уйти на Северный

фронт еще неделю назад. Почему зерно не перегружено в армейские эшелоны?

Купец Кротов сделал шаг вперед, попытавшись надуть грудь:

— Ты, господин офицер, не пугай! Мы законы знаем! Это хлеб

частный, на мои собственные кровные купленный! Казна за него предлагает по

девяносто копеек за пуд — это грабеж! На московской бирже ему цена три рубля

двадцать копеек! Пока твердую цену не дадите — ни одного зернышка не получите!

Мы и так губернию кормим, а вы…

Вонсяцкий медленно поднял голову. Его глаза, холодные и

колючие, уперлись в переносицу купца:

— Вы кормите не губернию, Кротов. Вы кормите тыловых крыс и

спекулянтов. В Петрограде рабочие делают патроны, получая по фунту хлеба в

день. На фронте солдаты сидят в мерзлых окопах. А вы здесь торгуетесь за рубль

двадцать.

— А мне до вашего фронта дела нет! — сорвался купец,

чувствуя поддержку трясущихся сзади земцев. — Мой товар — моя воля! Не имеете

права без суда грабить!

— Суд? — Вонсяцкий усмехнулся краешком губ, поднялся и

щелкнул пальцами. — Фельдфебель Громов!

Из-за спины капитана вырос огромный сибиряк в папахе, с

медалями на широкой груди:

— Я, господин капитан!

— Учредить военно-полевое присутствие. Состав: я, вы и

подпоручик. Подсудимый Кротов Илья Федорович обвиняется в саботаже снабжения

действующей армии в военное время и сопротивлении властям. Приговор: смертная

казнь через повешение с полной конфискацией всего недвижимого и движимого

имущества, складов и мельниц в пользу Государственного Земельного и

Продовольственного Фонда.

Кротов отшатнулся, его тучное лицо помертвело:

— Ты… ты что, ваше благородие⁈ Какая казнь⁈ Я двадцать

тысяч на лазареты жертвовал! Я…

— Приговор привести в исполнение немедленно, — буднично

договорил Вонсяцкий.