Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

неделю назад был отрезан от своего штаба в псковском тупике, — глухо проговорил

Гофман. — Хорошо. Отбросим политес. Что вы предлагаете?

Морозов по знаку Николая выложил на середину стола

отпечатанный на машинке документ на русском и немецком языках.

— **Двинский пакт**, — произнес царь. — Три пункта, генерал.

Ничего лишнего.

Николай прижал документ ладонью:

— **Пункт первый.** Полное прекращение огня по всей линии

Восточного фронта от Балтики до Черного моря сроком на девяносто дней с правом

автоматического продления. Демаркационная линия фиксируется строго по текущим

позициям войск. Никаких уступок Риги или Двинска. Мы не отдаем ни пяди земли,

которую сейчас топчут русские сапоги. Взамен вы получаете право немедленно,

открыто снимать свои дивизии и перебрасывать их во Францию. Я даю слово, что

русская армия не сдвинется с места и не ударит вам в спину.

— Нам нужны гарантии, что через три месяца, когда ваша армия

отдохнет, вы не возобновите наступление по указке Лондона, — прищурился Гофман.

— Лондона больше нет в русской политике, — отрезал Николай.

— Бьюкенен под домашним арестом, счета русско-английских синдикатов арестованы.

Моя гарантия — это мой собственный интерес. Мне нужна армия здесь, внутри

страны, чтобы перевешать оставшихся либералов и навести железный порядок в

губерниях. Нам не до ваших проливов и не до Европы.

— Дальше, — коротко бросил Гофман, подаваясь вперед.

— **Пункт второй.** Экономический нейтралитет. Мы прекращаем

любые враждебные действия на Балтике. Германия обязуется не препятствовать

каботажному судоходству в Финском заливе, а мы закрываем глаза на то, как через

Швецию к вам идет продовольствие и сырье из нейтральных стран.

— А третий пункт? — Гофман посмотрел на последний абзац,

скрытый ладонью Николая.

— А вот это, Макс, самое главное, — царь убрал руку. В его

глазах зажегся ледяной, беспощадный огонь контрразведчика. — **Пункт третий.

Протокол о политической гигиене.**

Николай пододвинул бумагу к лицу немецкого генерала:

— Мне досконально известно, что ваше ведомство в Берлине,

через статс-секретаря Циммермана и посла в Берне Ромберга, финансирует группы

русских политических эмигрантов-радикалов. Вы содержите на свои марки

социалистов, пораженцев и сепаратистов в Швейцарии и Скандинавии. Вы

планировали перебросить их в Россию в специальных «пломбированных вагонах»,

чтобы они взорвали мой тыл изнутри.

Гофман попытался сохранить каменное лицо, но его пальцы,

тянувшиеся к сигаре, едва заметно дрогнули. План использования радикальной

эмиграции для развала России был строжайшей тайной германского МИДа и разведки.

— С этой секунды, — голос Николая стал тихим и тяжелым, как

падающий гилотинный нож, — любая попытка германской стороны переправить на

территорию Российской империи политических агитаторов, оружие или деньги для

подполья будет рассматриваться как прямое нарушение перемирия.

Царь наклонился к самому лицу Гофмана:

— Если я поймаю хоть один ваш транспорт с этой эмигрантской

мразью на своей границе — я привяжу их к кольям на ничейной земле и расстреляю

шрапнелью на ваших глазах. А любые агенты германской разведки, пойманные в

нашем тылу за связями с социалистами, будут вешаться на фонарях без суда и без

права на дипломатический протест со стороны Берлина. Вы воюете с нами железом,

генерал — воюйте. Но тащить в мой дом чумных крыс я вам не позволю.

Гофман молчал долго. Он снял пенсне, протер его носовым

платком, снова надел и внимательно, с ног до головы, оглядел сидящего перед ним

русского самодержца.

Германский стратег понял главное: перед ним сидел человек,

который полностью отказался от старого мира с его правилами, конвенциями и

рыцарскими жестами. Этот новый Царь был плотью от плоти наступающего жестокого

века — прагматик, готовый торговать фронтами и резать собственные гноящиеся

органы ради выживания государственного организма. С таким человеком нельзя было

договориться по-доброму, но с ним можно было вести железные, циничные дела.

— Людендорфу не понравится отказ от Риги, — медленно

произнес Гофман. — Он мечтал о параде в Лифляндии.

— Пусть Людендорф мечтает о том, как удержать линию

Гинденбурга под Аррасом, когда туда пойдут английские танки, — сухо ответил

Николай. — Подписывайте, Макс. Или завтра мои сибиряки начнут пристрелку по

вашим батареям, а вы останетесь здесь без сороковки дивизий, так нужных вам на

Сомме.

Гофман усмехнулся — коротко, лающим военным смешком, в

котором не было обиды, только признание чужой силы.

— Вы дьявол, Ваше Величество, — прохрипел немец, вытягивая

из кармана шинели вечное перо. — В Берлине думали, что русская монархия сгнила.

А она, кажется, просто сбросила старую кожу и отрастила волчьи клыки.

— Мы просто научились реализму у вас, генерал, — Николай

подвинул ему чернильницу.

Гофман размашисто, с нажимом подписал оба экземпляра пакта.

Затем перо взял Николай. На бумагу лег четкий, лишенный прежних царственных

завитушек, жесткий росчерк: *«Николай»*.

Корнилов и представитель германского штаба заверили документ

своими подписями в качестве свидетелей.

Когда бумаги были спрятаны в портфели, Гофман поднялся. Он

щелкнул каблуками, отдавая честь — на этот раз с безупречным, глубоким

армейским уважением к победителю в этом тактическом раунде.

— Демаркационная линия вступает в силу сегодня в 24:00,

Государь, — сказал немецкий генерал. — Завтра утром первые эшелоны нашей 8-й

армии начнут погрузку для отправки на Запад. Европа скоро умоется кровью так,

как еще не видела история.

— Европа сама выбрала свой путь, Макс, — Николай накинул

шинель. — А мы займемся строительством своего собственного несгораемого сейфа.

Прощайте.

* * *

19 марта 1917 года, 18 часов 00 минут.

Императорский поезд шел на восток, рассекая промерзшие

пространства Витебской губернии. Колеса мерно стучали на стыках, увозя Ставку

от затихшего, замороженного фронта вглубь страны.

В салоне-вагоне на столе стояла открытая бутылка крымской

мадеры и простая солдатская тушенка с черным хлебом. Корнилов, сбросив сапоги и

оставшись в шерстяных носках, залпом выпил стакан вина и удовлетворенно

крякнул:

— Вот это работа, Государь! Видели, как у германца рожа

вытянулась, когда вы про американцев и наступление Нивеля вспомнили? Он же нас

за папуасов держал, а сам на крючок сел!

— Это не крючок, Лавр Георгиевич, это временная передышка, —

Николай стоял у окна, глядя на проносящиеся мимо заснеженные леса, над которыми

догорала холодная мартовская заря. — Мы получили три месяца тишины на границах.

Германия и Антанта сейчас вцепятся друг другу в глотки на Западном фронте с

такой яростью, что им будет не до нас.

Царь повернулся к своим сподвижникам. В его голосе не было

торжества — только тяжелая сосредоточенность архитектора,