Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

шахтеры, железнодорожники, инженеры и техники. Они приравниваются к

мобилизованным на фронт. За выполнение нормы — твердый продовольственный паек

для всей семьи, уголь и бронь от фронта. За прогул или порчу станка — трибунал

и штрафной батальон. За попытку забастовки — расстрел на месте без суда.

Алексей Иванович, ваши рабочие на Путиловском это уже усвоили?

— Так точно, Государь, — Путилов хмуро кивнул, его глаза

блеснули. — После публичных казней на Обуховском и введения дополнительной

выдачи сала выработка тяжелых снарядов выросла на сорок процентов. Люди поняли:

станок — это их жизнь.

— Хорошо, — Николай поднял третий палец. — **Категория

третья. Продовольственная.** Крестьянство и казачество, работающее на земле.

Александр Васильевич, — Царь посмотрел на Кривошеина, — с завтрашнего дня ваш

Земельный Фонд начинает реальный раздел помещичьих земель в губерниях. Но земля

дается не даром.

Кривошеин, седой, породистый чиновник старой школы, поджал

губы:

— Крестьянин должен платить налог, Ваше Величество?

— Не деньгами, — отрезал Николай. — Деньги сейчас — резанная

бумага. Каждый крестьянский двор, получивший землю по нашему Указу, обязан сдавать

государству твердую продовольственную продразверстку по фиксированным ценам. Мы

забираем излишки зерна, мяса и картофеля для армии и оборонных заводов. Взамен

крестьянин получает промышленный паек: керосин, спички, соль, мануфактуру и

сельхозорудия с заводов Путилова.

— А если кулак откажется сдавать хлеб по твердой цене,

Государь? — прищурился Корнилов. — Если снова начнет закопать зерно в ямы, как

в Пензе?

— Для этого в каждую волость идут ваши военные комиссары и

комендантские роты, Лавр Георгиевич, — холодно ответил Николай. — Тот, кто

прячет хлеб от армии и голодающих городов — враг народа и саботажник. Зерно

конфисковать подчистую, амбары сжигать, зачинщиков вешать. Мужик должен понять:

Правительство Порядка дало ему землю, но за эту землю он обязан накормить

страну.

Николай обвел взглядом зал:

— И главное. Любой гражданин империи в возрасте от

шестнадцати до пятидесяти пяти лет, не попавший ни в одну из этих трех

категорий — праздный обыватель, спекулянт, бывший чиновник или безработный, — объявляется

дезертиром трудового фронта. Морозов!

— Я, Государь!

— Силами контрразведки, полиции и казачьих патрулей провести

тотальную чистку Петрограда, Москвы, Киева и других крупных городов. Всех

кофейных завсегдатаев, биржевых игроков, безработных адвокатов, лакеев и прочую

публику, не занятую общественно полезным трудом — мобилизовать.

— Куда их направлять, Ваше Величество? — деловито уточнил

Морозов, делая пометку в блокноте.

— В **Инженерно-строительные трудовые армии**, — чеканил

Николай. — Под командование фронтовых саперных офицеров. Пусть строят рокадные

дороги на Балтике, копают уголь в Донбассе и рубят лес для паровозов на Севере.

Жрать будут то, что заработают лопатой и киркой. В этой стране больше никто не

будет сидеть на чужой шее.

В зале повисла тяжелая тишина. Это была уже не просто

военная диктатура. Это было рождение тотальной, беспощадной государственной

машины, перемалывающей старое общество в единый монолит, где каждый человек был

лишь шестеренкой на службе выживания империи.

— Есть возражения или вопросы, господа? — спросил Николай.

Возражений не было. Эти люди уже видели виселицы на Невском

и знали, что новый Царь не терпит дискуссий.

— Тогда к делу. Кривошеин, Войновский-Кригер, Путилов —

свободны. Приступайте к исполнению. Корнилов, Морозов — останьтесь. У нас

вопрос по Югу.

* * *

Когда заседание закрылось и стук шагов чиновников затих в

коридорах Зимнего, генерал Корнилов подошел к окну, плотоядно потирая руки:

— Ну, Государь, теперь мы их всех в бараний рог скрутим!

Никакой митинговщины. Только вот казаки мутят.

Начальник штаба подошел к карте и хлопнул ладонью по району

Дона и Кубани.

— Сегодня утром прибыла делегация от Войскового круга

Всевеликого Войска Донского и Кубанского казачества. Во главе —

генерал-лейтенант Каледин и атаман Фильмонов. Сидят в приемной, злые как черти.

— Чего хотят? — Николай сел в кресло и налил себе стакан

остывшего чая.

— Боятся вашего Указа о Земле, Государь, — усмехнулся

Корнилов. — Казаки — народ особый. У них свой юрт, свои привилегии, свои наделы

на шашку. А тут возвращаются с фронта иногородние мужики, да пехота сибирская с

нашими красными книжками на землю. Атаманы боятся, что мы начнем резать казачьи

земли в пользу крестьян. Грозят, что не дадут хлеб и перестанут выполнять

приказы Ставки.

Николай медленно поставил стакан на стол. В его глазах

зажегся холодный расчет.

Казачество было обоядоострым мечом. В той, прежней истории

белое движение так и не смогло до конца договориться с казачьим сепаратизмом,

увязнув в спорах о «вольности». Но Николай не собирался спорить. Ему нужна была

стальная конница для контроля над хлебным Югом.

— Зовите Каледина и Филимонова, — бросил Царь. — И

Кулебякина позовите. Пусть его текинцы у дверей постоят. Для напоминания о

субординации.

* * *

Генерал от кавалерии Алексей Максимович Каледин, командующий

Юго-Западным фронтом, и кубанский атаман Филимонов вошли в кабинет с

подчеркнуто независимым видом.

Оба были в широких казачьих шароварах с лампасами, при

шашках, с Георгиевскими крестами на груди. Каледин — суровый, молчаливый боевой

генерал с глубокими морщинами на лице — поклонился Николаю по-уставному, но без

подобострастия.

— Ваше Императорское Величество, — хрипло начал Каледин. —

Мы прибыли от имени двенадцати казачьих войск империи. Дон, Кубань, Терек,

Оренбург и Урал обеспокоены. В станицах тревога. Указ Правительства Порядка о

передаче земли в Государственный Фонд смутил умы. Иногородние мужики на Дону

уже точат топоры и требуют раздела казачьего юрта. Мы пришли узнать прямо:

сохраняет ли Престол наши древние вольности и права на землю, политую нашей

кровью?

Николай не стал ходить вокруг да около. Он встал вплотную к

Каледину, глядя прямо в глаза старому рубаке:

— Алексей Максимович. Вы солдат. Я солдат. Давайте без

дипломатической дури. Вы боитесь, что я отдам казачью землю иногородним

мужикам?

Каледин сурово сжал губы:

— Так точно, Государь. Если казак потеряет свой надел — он

не сядет на коня по вашему приказу.

— Казак не потеряет ни одной десятины своей земли, — четко,

режущим тоном произнес Николай. — Я даю вам слово офицера и Императора. Все

земли, принадлежащие казачьим войскам по старым жалованным грамотам,

объявляются **вечной и неприкосновенной собственностью казачества**. Ни один

мужик не получит ни пяди казачьего юрта. Более того — мы списываем с казачьих

войск все долги перед казной за снаряжение.

Атаман Филимонов облегченно выдохнул, его рука инстинктивно

потянулась