Тот, кто оседлал ветер - Сергей Александрович Самохин

коня. Своим ударом я рубанул по сапогу разворачивающегося соперника, заставив его взреветь почти как Медведь, и тут же, повинуясь какому-то непонятному инстинкту, воткнул лезвие меча в шею его коня. Я выдернул клинок, откатился назад, избежав удара сапогом, и распластался на земле, пропуская над собой удар другого Волка рядом со мной. Конь, которого я ударил, рухнул на бок, и я увидел, что всадник не успел с него спрыгнуть. Быстро вскочив, я подбежал к лежащему животному, буквально упал на него сверху, и рубанул мечом по искаженному от боли и злости лицу придавленного всадника.

Рука уже совсем плохо слушалась, и я едва мог держать меч. Я судорожно обернулся, выхватывая отдельные картинки боя вокруг – никакого порядка больше и в помине не было. Кто-то рубился верхом, кто-то пешим, как я. В мою спину своей спиной врезался Волк, и прежде чем я успел среагировать, его зарубил кто-то из конных дружинников Князя. Мы находились совсем недалеко от того места, где должен был быть Утес, но я видел вокруг себя только сражающихся бойцов. И еще тела, тела убитых, и тела умирающих. Я высматривал Медведя, но не мог его найти. Стал пробираться по полю боя в ту сторону, откуда слышал недавно его рев, не думая об атаках, а просто уворачиваясь от врагов, и стремясь выжить.

Медведь нашелся сам – вдруг передо мной вырос большой конь, не конь Медведя, но в седле сидел наш сотник. Он увидел меня, отбил удар Волка рядом, и кивнул мне на коня, стоявшего неподалеку – его всадник лежал на земле, одним сапогом все еще в стремени. Я подбежал к неожиданно спокойно стоящему животному, и попытался освободить стремя от его убитого владельца, тут же заорав от боли в правой руке. Меч выпал из кисти, я схватил сапог мертвеца левой и выдернул его наконец. Вскочил в седло и увидел, что Медведь дерется одной рукой – вторая висела вдоль тела плетью. Сотник увидел меня, но никак не мог отделаться от врага, наседавшего на него. Над моим ухом просвистела стрела, и атаковавший Медведя всадник упал с простреленной шеей. Наш десятник лучников, с каким-то диким взглядом метнулся к Медведю, который чуть не падал с коня.

– Утес сбежал! Его нет! – крикнул десятник сотнику. – Что делаем?

– Уходим. – прохрипел сотник. – Собери, кого сможешь. Уходим в лес, рассеиваемся.

– Ты не очень выглядишь. – десятник выстрелил еще раз из лука. – Я с тобой.

– Собери. Людей. – раздельно прохрипел сотник. – Я справлюсь.

– Я с ним. – крикнул я, подъехав поближе.

Десятник недоверчиво глянул на меня, но ничего не сказал, рванув коня к группе сражающихся бойцов. Медведь ничего не говорил, глядя вниз на свое седло. С его губы на спину коня тянулась тонкая кровавая слюна.

– Эй! – я не знал, что сказать, но знал, что делать. Сотник не среагировал на мой окрик, но поднял глаза, когда я взял в руку повод его коня.

– Руки. Прочь. – он, казалось, пытался улыбнуться.

– Куда нам нужно? – в отчаянии крикнул я. Бой кипел вокруг, но на нас пока никто не бросался. А зря, сейчас из нас всех отбиться мог бы только конь.

Медведь мотнул головой в сторону, оборвав кровавую ниточку со своего лица. Я дернул своего коня вперед, стараясь не выпасть из седла, и не выпустить уздечку коня Медведя из рук.

Глава 9

Правая рука болела до слез, но пальцы сгибались и разгибались, и хотя бы могли помочь завязать узел на импровизированной повязке, которой я перевязывал лежащего не земле сотника. Темнело, и я отчаянно пытался хоть как-то перевязать многочисленные раны Медведя, пока еще что-то вижу. Мы каким-то чудом вырвались из того боя, и пару часов я просто скакал через лес, пытаясь услышать, скачет ли за нами кто-то. Вдруг я увидел, что Медведь совсем склонился к шее своего коня, как будто хотел ему что-то нашептать на ухо, и понял, что сотник без сознания. Я остановился около маленького заболоченного ручья, со стонами и кряхтением снял тело сотника с коня, срезал с Медведя нагрудник, и ужаснулся количеству ран и порезов, открывшемуся моему взгляду.

В седельной сумке того коня, на котором скакал я, небыло ничего стоящего, а вот в сумке коня Медведя нашлась другая рубаха, которую я тут же порезал на полосы. В ход пошла даже моя собственная рубашка – сотник был изранен почти весь, я отказывался понимать, почему он еще жив. Ясно было лишь одно – пока он жив, я буду его стараться вытащить отсюда. Так, как он вытаскивал меня. При виде ран Медведя моя рука, казалось, стала болеть намного меньше, как будто устыдившись незначительности своей травмы. Я извел все полосы материала из рубах, и даже использовал какие-то большие толстые листья, росшие по берегу ручья, пытаясь закрыть ими раны и порезы. Про то, помогут ли листья, или же наоборот, я ничего не знал. Я просто споласкивал их в воде, слегка разминал, делая их мягче, и приматывал полосками ткани к телу Медведя, надеясь хотя бы остановить кровь, и очень сильно рассчитывая на чудо.

В эту ночь Медведь не умер. Он все еще хоть и слабо, но дышал, когда я вырвался из полусна, в который все же провалился ночью. Несколько часов назад, в сумерках, кое-как перевязав раны сотника, и начиная мерзнуть от сырости и вечерней прохлады, я твердо решил двигаться дальше, но столкнулся с двумя проблемами: во-первых, у меня не осталось никаких сил, чтобы поднять Медведя, и погрузить его на лошадь. Во-вторых, темнота сгущалась так быстро, что я толком ничего не видел вокруг себя, и, решив все равно двигаться, рисковал бы не только жизнями лошадей, но и нашими жизнями тоже. Потому, прижавшись по возможности поближе к корням какого-то дерева, и перетащив Медведя поближе, я как мог привязал лошадей к кустам, и решил переждать ночь тут. Я почему-то был уверен, что за нами обязательно будет погоня, и настороженно прислушивался ко всем звукам в лесу. Ничего подозрительного я не слышал, но спокойнее мне не становилось. Будучи уверенным, что я ни за что не усну, в какой-то момент я рухнул в сон, как в яму, и вот только с рассветом проснулся от боли во всем теле.

Лошади за ночь никуда не ушли, и я даже успел подумать о том, как бы мне досталось от Медведя за то, что я лошадей на ночь не расседлал. Впрочем, сейчас я