Тот, кто оседлал ветер - Сергей Александрович Самохин

искренне хотел, чтобы мне досталось от Медведя, все равно за что – лишь бы он выжил. Я потратил немало времени и сил, чтобы просто встать и разогнуться, с содроганием думая о том, что мне еще и сотника нужно погрузить на коня. Мне было холодно, насквозь промокшая за прошлый день одежда за ночь суше не стала, и я дрожал от озноба, думая о том, что делать дальше. Идею развести костер мне пришлось оставить потому, что лес был весь насквозь сырой и зеленый, да и ничего для розжига огня у меня с собой не было. Никакой еды в седельных сумках наших лошадей я тоже не нашел. Потому оставалось только двигаться дальше, в надежде найти что-либо по пути. "По пути куда?" – спросил у меня мой внутренний голос. Ответ на этот вопрос оказался не столь очевиден. Конечно, я хотел бы попасть в Город, хотя и не совсем был уверен в правильной реакции Князя на наше с Медведем появление. "Это если Медведь выживет до Города" услужливо подсказали мне мои мысли. "А если нет, то ты будешь просто бежавшим с поля боя дезертиром".

Мне пришлось приложить усилия, чтобы выйти из этого не вполне нормального разговора с самим собой. Нужно двигаться, найти еду, спастись от погони, и попытаться спасти Медведя. Я примерно представлял себе направление, откуда мы пришли, и куда мне нужно было бы идти обратно, и этого пока достаточно. Со стонами, паузами и невероятным усилием я поднял тело Медведя, и сумел положить его поперек седла. Подумав, что везти раненого головой вниз есть не самый лучший способ его спасти, я сумел повернуть сотника, посадив его в седле. Чтобы мой командир не выпал из седла по пути, мне пришлось буквально привязать его настолько, насколько это вообще было возможно. Передвигаться быстро мы не сможем, а вот двигаться шагом должны суметь. Лес в этой его части был густой, потому я просто взял наших лошадей за поводья, и пошел вперед, осторожно выбирая дорогу.

На третий день нашего пути мы вышли к бывшему месту сбора. Медведь был все еще жив, хотя мне и было совершенно непонятно, за счет чего. Я не мог дать ему ничего поесть, мне только порой удавалось порой влить ему в рот немного воды. К этому моменту я и сам вымотался настолько, что уже не опасался ничего, не смотрел по сторонам, а просто двигался дальше. На старом месте сбора я сделал привал на один день: лошадям нужно было отдохнуть и поесть: я нашел немного зерна, оставшегося от нашей некогда большой армии. Я не мог понять, что нужнее сотнику – то ли покой и передышка, то ли срочная помощь лекаря. Потому пришлось прибегнуть к компромиссу: мы сутки оставались на месте сбора, а потом двинулись дальше.

Я даже попросил Святой Круг за Медведя. Мои собственные раны постепенно заживали, рука уже не так сильно болела. Что происходит с ранами Медведя, я не знал, а посмотреть под поправляемые мною импровизированные повязки попросту боялся.

На седьмой день нашего путешествия мы вышли к краю. Я стоял шагах в десяти от Края Старобора, не смея подойти ближе, и не веря, что я так глупо промахнулся мимо Города. Тут было все иначе, этот Край казался куда более мрачным и опасным, чем Край на Вильме, к которому я почти без опаски мог подойти вплотную. Я стоял и завороженно смотрел на непрозрачную пелену за Краем; я уже и забыл, оказывается, как она выглядит. Тут, на Краю, даже ветер стал сильнее. Он был не настолько силен, как на Вильме, но куда как ощутимее, чем в глубине Старобора. Отойдя от Края на почтительное расстояние, и спрятавшись за большим валуном, я открыл карту, прикидывая, куда мы вышли. Предположив примерно, как я от места сбора попал к Краю, я вдруг понял, что нахожусь сейчас куда ближе к дому Марии, чем к Городу. Поняв это, я сразу понял, куда мне нужно идти.

К дому Марии мы с Медведем вышли к концу следующего дня. Медведь был все еще жив, когда выбежавшая из дома Мария без слов и расспросов помогла мне стянуть тело сотника с лошади, и занести его в дом.

Я рассказывал Марии то, что с нами случилось, двумя руками держа горячую кружку с каким-то варевом, которую она мне всучила, прежде чем взяться за сотника. Медведя мы положили прямо на большой стол, в гостинной. Я помог Марии срезать всю одежду с его тела, обнажив бледно-разноцветную кожу, преимущественно синих, черных и красных оттенков, а дальше не смотрел, как Мария разматывает наложенные мной повязки, и старался не слушать, как она сдавленно охает, оглядывая очередную рану.

– Мне понадобится вода. Много воды. Сходи несколько раз. Часть воды нужно поставить греть, на печь, печь разожги. Справишся?

Я даже отвечать не стал, бегом побежал к колодцу, подхватив по пути большую кадку для воды, вне себя от радости, что получил задание и могу не смотреть на то, во что превратилось тело сотника. Все, что угодно, лишь бы не смотреть, что делают с Медведем, и не пытаться оценить его шансы на жизнь по вздохам хозяйки дома.

Когда я натаскал достаточно воды и разжег печь, Мария заставила меня выпить то, что дала мне в кружке. Напиток был уже не горячий, но очень горький и противный. Впрочем, проглотил я его без труда.

– Откуда про лапник узнал? Рассказал кто? – спросила Мария, скидывая на пол очередную грязно-кровавую тряпку.

– Про что? – не понял я.

– Про лапник. – женщина продемонстрировала мне один из тех листьев, которые я прикладывал к ранам Медведя. – Он хорошо раны чистит. Только ты мог бы его ещё получше помять перед тем, как на раны класть.

– Я не знал про него ничего. Просто увидел листья большие… Чтобы кровь остановить. Помыл их немного, размял как мог…

Я оборвал себя, увидев, как странно смотрит на меня Мария.

– Это что же, если бы кручейник рядом с тобой рос, ты бы и его на раны тоже положил?

– Я вообще не знал, что мне делать. – попытался оправдаться я. – Я в этом ничего не понимаю! Он истекал кровью, и я просто хотел остановить кровь. А времени нет, за нами гнались. Ну, то есть я не знаю, гнались, или нет, но тогда я был уверен, что гонятся. А одежды мало, и сыро было, дождь шел без конца…

Мария посмотрела свирепо, собралась даже что-то сказать, да только