Гость из будущего. Том 5 - Владислав Викторович Порошин

— Тебя обвиняют в нарушении правил техники безопасности, — продолжил Иван Пырьев. — Тебе срок грозит. Понимаешь?

— Какой срок? — опешил я. — За что? За то, что мои обормоты во время экспедиции подожгли старый матрас? Три часа на весь пионерский лагерь клопами воняло. Так при поджоге никто не пострадал, кроме клопов, конечно.

— Какой матрас? — зашептала киноактриса. — Хватит паясничать. У тебя же во время взрыва пиротехники актёр Трещалов опалил половину лица.

— Чтоооо? — громко загоготал я. — Я вас уверяю — всё обошлось. Местные эскулапы оперативно вырезали кусок кожи с ягодицы и пришили его Владимиру вместо щеки. Ни одного шва даже не осталось. Раньше Трещалов был прыщавый и некрасивый, а теперь у него кожа как у младенца. Зря кто-то поднял волну. Ха-ха.

Я расслабленно выдохнул и развалился на диванчике. А супруги Пырьевы, не понимая шучу я или нет, озадачено переглянулись.

— Всё хорошо, что хорошо кончается, — выдавил из себя улыбку Иван Пырьев. — Славно, что медицина постаралась. Ты мне вот что скажи — за кого будешь голосовать на заседании «Союза кинематографистов»?

— По этому поводу я уже говорил с Сергеем Бондарчуком, — проворчал я. — Прежде чем голосовать за конкретного кандидата, нужно знать его программу развития советской кинопромышленности. Иначе мы можем выбрать популиста и болтуна.

Услышав фамилию Бондарчук, Пырьевы еле заметно усмехнулись. Причём сделали это синхронно. Возможно они, так же как семейство Бондарчуков, уже подбирали себе союзников для предстоящего съезда. Да и Владимир Басов прощупывал почву.

«Зря вы, товарищ Пырьев, лезете в эту мясорубку, — подумал я. — Вам нужно кино снимать, а не гробить здоровье, утопая в вечных дрязгах нашей беспокойной киношной братии».

— То есть сейчас ты этот вопрос обсуждать не готов? — проскрежетал Иван Пырьев.

— Да, — буркнул я и увидел, как в «Творческий буфет» вошла секретарша директора киностудии. И я моментально догадался, что она пришла по мою душу.

— Готовься, теперь тебе товарищ Сурин устроить настоящую головомойку, — захихикала Лионелла Пырьева.

* * *

Странно, но при виде моей наглой физиономии стучать кулаком по столу и громко топать ногами директор «Мосфильма» Владимир Николаевич Сурин не стал. Напротив, его простоватое народное лицо излучало радость и умиротворение. Этот ещё нестарый 56-летний мужчина смотрел на меня такими добрыми глазами, словно я — блудный сын, который через секунду встанет на колени и будет просить о пощаде. Кстати, причину этого вызова в директорский кабинет мне подробно объяснила секретарша. И ей действительно оказалась чья-то глупая анонимка, которая гласила, что при взрыве пиротехники пострадал актёр Владимир Трещалов.

— Владимир Николаевич, у меня мало времени, давайте сразу к делу, — сказал я и, присев в трёх метрах от директора, скорчил виноватую физиономию. Примерно так смотрел кот Чарли Васильевич, когда из вредности нафурил в мой ботинок. Причём сделал это не с вечера, а утром специально перед самой съёмкой.

— К делу, молодой человек, так к делу, — пропел Сурин. — Берите перо и бумагу и пишите то, что я вам сейчас продиктую.

— Я лучше химическим карандашом, мне так сподручней, — буркнул я и подтащил к себе чистый лист бумаги.

— В правом верхнем углу с большой буквы пиши: «Директору киностудии „Мосфильм“ Сурину В. Н. от такого-то такого заявление». Заявление надо написать с новой строки с маленькой буквы и по центру, — меланхолично произнёс директор, под шуршание грифеля о бумагу. — Далее: «Прошу уволить меня с должности кинорежиссёра по собственному желанию». Поставь дату и распишись.

— А почему сразу уволить? — упёрся я. — Надо сначала поставить на вид, потом вынести строгое предупреждение, вызвать на товарищеский суд, проработать как следует, а затем уже увольнять.

— Тебе, товарищ Феллини, условный срок светит, — изменившись в лице, как заговорщик зашипел Сурин. — Ты сейчас по собственному желанию уволишься, а я потом твоё подсудное дело спущу на тормозах.

— Не верится мне что-то, что спустите, — проворчал я и протянул своё заявление на подпись.

Владимир Николаевич обмакнул в чернильницу перо, широко улыбнулся, но, увидев мои каракули, громко ойкнул и мгновенно поменялся в лице. Ибо там было написано: «Уважаемый товарищ Сурин, вы — лопух. Потому что прежде, чем делать далеко идущие выводы, факты нужно проверять». Ниже стояла дата и моя подпись.

— Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша, — буркнул я и громко загоготал. — Ваш Трещалов жив, здоров и пресно себя чувствует. По крайней мере из Ташкента он прилетел без единой царапинки. И это второе китайское предупреждение, — сказал я уже совершенно серьёзно и, встав из-за стола, добавил. — Третье — будет последним. Не мешайте мне работать, товарищ директор. И всё будет хорошо, — хмыкнул я и пошагал на выход.

Однако в коридоре мне подумалось, что с директором пора что-то решать. Ведь в конце концов он дождётся моей промашки и «всадит нож в спину». Повёлся на самую банальную сплетню. И с такой радостью меня увольнял, словно выиграл в лотерею. Хотя как человек, возможно, товарищ Сурин и неплохой — жену любит, детей. Просто я его, как молодой да ранний, скорее всего раздражаю. Значит будем менять. Осталось только решить — на кого?

Глава 18

На Большой каретный переулок 15, в гостеприимный дом Левона Кочаряна, я топал из метро на Цветном бульваре примерно в 8-ом часу вечера. Погода пока радовала плюсовой температурой и полным отсутствием каких-либо осадков. Однако, чтобы на московском сквозняке не застудить шею, мне пришлось высоко поднять воротник своего демисезонного плаща. Кстати, в этом светло-сером плаще и шляпе я сам себе напоминал Алена Делона из кинофильма «Самурай» 1967 года. К сожалению, этот фильм доедет до нашего зрителя только в 80-е, да и то только на видеокассетах. Хотя ничего такого криминального и запретного в нём не покажут.

Сейчас же почти все встречные барышни мило улыбались, завидев мой загадочно-героический образ. Впрочем, это могло мне и показаться. А ещё мне опять стало мерещиться, что кто-то неприятным взглядом сверлит мой затылок. Из-за чего по ходу движения я пару раз резко обернулся. Но при неважном уличном освещении разглядеть преследователя мне так и не удалось.

А когда я пересекал детскую футбольную площадку, то резко ускорился и спрятался в арке близлежащего дома. И