Гранит надгробий - Дмитрий Игоревич Сорокин

— Так-то спрошу, да, — смущенно буркнул Дабунжин. — И что будешь?

— Да Орде отдам, — махнул рукой. — Только одну креветку себе оставлю — и всё.

— А креветку зачем?

— Пиво с ней пить буду. Главное, сварить, и соли с лаврушкой не пожалеть.

— Орда тебе сама её сварит так-то, не сомневайся даже. И пива нальёт сколько надо. И вообще кормить-поить просто так будет по всей стране, — серьезно сказал тролль. — Но ты с чего такой добрый?

— Дел много, с коммерцией возиться не с руки совсем, — признался я.

Такая мотивация оказалась для ордынца непознаваемой. Он не нашёлся, что сказать, и только потрясённо кивнул.

— Кстати, Дабунжин. Подскажи, а где у вас в Сарай-Бату можно устроить вечер поэзии?

— Поэзии? — удивился тролль. — Так-то не знаю, не было такого. А это… А давай у нас в Орде, а? Не припомню, чтоб в Орде когда стихи читали. Морды били, музыку играли. Но тут мы первые будем. Давай к нам!

Я прикинул, как взлетят рейтинги Рукоприкладского и славного клана Ромодановских, если к пиару подключатся мощности Орды, и понял, что это я удачно зашёл. Правда, малолетние дебилы будут чаще звонить. Вот, кстати…

— Фёдор Ромодановский. Добрый день, слушаю вас.

— Ты труп, придурок! Я скормлю твои кишки гиенам!

— Далеко ехать придётся. дружок: у нас гиены не водятся…

— А…

— Бэ, ять! пшолнах, идиота кусок!

Володя был прав. Как же они меня достали…

Инцидент помаленьку заканчивался. Ещё полчаса — и стихло окончательно. Орда приступила к заготовке Очень Ценного Имущества. По моему совету треть нарубленного зомбарями Дабунжин отдал городским, которых мы нагло оттеснили от заварушки. Тролль врубился сходу и заверил, что ему война с населением сервитута вовсе не нужна, так что все остались довольны.

Я привёл слегка поредевшую армию обратно на кладбище, где и отправил на заслуженный отдых. Телятевского прикопал в приметном для себя месте, чтоб долго не искать. План был простейший: сейчас в Орду, там под пиво с креветятиной слушаю стихи, потом — допрос Телятевского, и, скорее всего, бегом домой. Отрезвляющее заклинание благоразумно подвесил в башке своей заранее.

Такого аншлага на наших поэтических вечерах, как в Сарайбатуйской Орде, я ещё не видывал. Оно, конечно, народ здесь традиционно расслабляется после хтонического прорыва, но всё равно: столиков хватило едва четверти присутствующих, в основном, народ стоял и сидел, а некоторые даже возлежали, на манер пиров в Первой империи людей, прямо на мостовой — благо, здесь, на юге, всё ещё было вполне тепло. Евгений Фёдорович читал стихи в нехарактерной для заведения тишине, и лишь в паузах между выступлениями окружающая действительность взрывалась восторженным гвалтом — по преимуществу, матерным.

И вот, цветущий я, исполнен силы,

Отбросив прочь утекшие года,

Стою в раздумьях у своей могилы,

Которую покинул навсегда.

Я снова молод, снова жизни полон,

Бурлит восторгом молодая кровь,

И не страшит меня могильный холод,

Пока у нас на Тверди есть любовь!

— Аааа, ска! — рыдал прямо передо мной матёрый, покрытый шрамами снага. — От же ж, ять, как заворачивает, ска! Прямо в сердечко, нах!

Есугэй был в ударе. Он мастерски мешал домашние заготовки с искромётными импровизациями, читал про любовь и про геройство, про прекрасных женщин и славных мужчин, про кхазадов, снага, троллей, гоблинов и даже про черных уруков, которых, правда, пока не наблюдалось ни одного. Прямо перед ним сидела прехорошенькая барышня в дырявых джинсах и черной майке с белой дланью и пожирала поэта влюблёнными глазами. Я про себя решил, что допрашивать бвашего менталиста пойду один — у Есугэя явно намечается отличное свидание, ну и пусть их.

Что ещё хорошо в Орде — ничего самому снимать не надо, всю вечеринку фиксировал добрый десяток гоблинов с разных точек, и можно было не сомневаться, что видеоотчёт порвёт все рейтинги. Так что я просто пил пиво, лениво жевал хтоническую креветку, которой щедро поделился со всеми окружающими — при всей моей ненасытности и при всём голоде, больше килограмма-другого никак не съесть, а тут вышло далеко за центнер чистейшего креветочного мяса.

Время вышло, в голове прояснилось, я тихонько покинул площадь и вернулся на кладбище. Пора немного поработать.

Заправляться из предусмотретельно прихваченной с собой репоны пришлось перед эксгумацией, а не после. Что хорошо, так это то, что объект пребывал уже в полуготовом виде, сил потратил чуть меньше. И вот он передо мной.

— Смотрите, кто пожаловал! — усмехнулся Телятевский. — Решил и после смерти поглумиться, некромантик?

Песок в часах сыпался быстро, и времени на пикировку не предусматривалось вовсе. Поэтому я просто применил ещё одно быстрое заклинание из некромантского арсенала, на папином сленге — «Сыворотку правды». Теперь допрашиваемый по пустякам болтать не станет, но на вопросы ответит четко, в пределах понимания.

— На кого работает твой отец?

— Уже ни на кого, — внезапно грустно ответил Телятевский. — Папа умер за неделю до того, как мы познакомились. Собственно, я на экскурсию в Тарусу поехал единственно для того, чтобы немного развеяться. Похоронили его тихонько — он сам так просил.

— Тогда кто вместо него ходит на работу в Звёздный замок?

— Понятия не имею, для меня это новость. Он умер и упокоен в фамильной усыпальнице. Я горевал.

— Общался ли твой отец с кем-то из Радзивиллов или Курбских?

— Радзивиллов он на дух не переносил, а вот Ипполит Курбский гостил у нас незадолго до папиной смерти.

— Покойся с миром, — отпустил я его за несколько секунд до того, как последние песчинки в некрочасах пересыпались.

«Надо срочно возвращаться. Картина начинает вырисовываться», — думал я, подходя к Орде, и несколько удивился, обнаружив,что заведение оцеплено опричниками.

— Ротмистр Шереметев, Фёдор Юрьевич. И не скажу, что давно не виделись. Ять! Только перевёлся…

— Здравствуйте, ротмистр. Судьба у нас с вами такая, видимо. Что случилось?

— Инициация, второй порядок, метаморф.

— Твою ж матушку… — кажется, я понял, кто кого и как именно инициировал. — Евгений Фёдорович!

— Я здесь, мой хан. — Рукоприкладский выглядел непривычно растерянным, его била крупная дрожь, глаза стали заметно шире.

— Рассказывай.

— Эх, — совсем по-человечески вздохнул Есугэй. — Когда наконец закончился вечер, я смог уединиться с прекрасной незнакомкой, она весь вечер смотрела на меня.