Ответный ход - Анна Кондакова

Эббе Торгерсена в той неприметной расщелине, куда его унёс Пончик. Зверь спрятал своего хозяина от врагов, да ещё и прикрыл его собой, улёгшись рядом с Эббе и заслонив его своим большим бородавчатым телом.

Буфогр тоже был ранен, причем серьёзно.

Он поскуливал и пытался зализать раны, но короткая шея не позволяла ему дотянуться. Пончик вытягивал розовый язык, причмокивал, порыкивал, стонал от боли, но всё больше истекал кровью и слабел.

Весь его правый бок и холка до самого хвоста были не просто искусаны и изорваны псами, но ещё и изрезаны клинками и пронзены копьями. Часть шкуры вместе с мясом болталась, будто несчастного зверя пытались ещё и освежевать. В рваных ранах почернела спёкшаяся кровь, слиплись и засохли клочья шерсти. Я даже заметил в них обломанные пёсьи зубы.

Когда Пончик заметил нас у расщелины, то не сразу узнал.

Зверь зарычал, мотнув безобразной носорожьей башкой, и даже смог подняться на ослабевшие ноги. Он был готов защищать хозяина до последнего.

Причем, ближе всех он подпустил к себе только девушку — хрупкую и невысокую Банни Роу, а вот мужчины, особенно здоровяки, вроде учителя Равена, зверя пугали. Саваж, Данте и Зевса с нами не было, они остались возле Захари.

— Пончик… тихо, тихо, — прошептала Роу, подходя ближе и опускаясь на колени перед буфогром. — Успокойся, миленький. Мы свои. Свои.

Она протянула руку.

Зверь вытянул шею и обнюхал пальцы девушки, узнал запах и почти сразу опустил голову, давая понять, что она может приблизиться. Потом тяжело завалился обратно на землю и заскулил — жалобно, по-щенячьи, совсем не так, как подобает боевому зубро-носорогу.

Роу наконец смогла подойти к Эббе.

— А вы стойте там и не мешайте мне, — быстро попросила она, когда остальные тоже поспешили к раненому. — Я остановлю кровопотерю и приведу Эба в сознание.

Пока девушка его осматривала, я, Орфео и Равен обсуждали, как вытащить раненого из расщелины. В итоге решили, что лучше всего с этим справится Прометей: пусть он поднимет и вынесет отсюда и парня, и его зверя.

Никто даже не усомнился в том, что Прометей не причинит вреда Эббе и Пончику, даже после того, как услышали трагическую историю Захари и то, как титан убил его семью.

Возможно, в глубине души у каждого из нас оставались сомнения, но сейчас было не до выбора.

Примерно через полчаса Эббе пришёл в себя. Он застонал и распахнул глаза так резко, что Роу вздрогнула.

— Эб… мать твою… ну нельзя же так пугать людей, — нервно пробормотала она, схватившись дрожащей рукой за лоб и испачкав его в каплях сиреневого желе регенерации.

— Роу… — прохрипел Эббе. — Роу… ты жива, Роу. А что с остальными?.. Что с ребятами, Роу?..

Она не стала говорить ему о погибших, поэтому сначала глянула на Пончика.

— Тут с тобой кое-кто хочет поздороваться.

Услышав голос хозяина, зверь тяжело поднялся на ноги. Склонившись к Эббе, буфогр заскулил и лизнул его лицо, размазав по нему кровь и желтоватую слюну.

— Пончик… — прошептал Эббе. — Ничего, Пончик, это ничего. Ты хороший мальчик… хороший. Помнишь, я говорил тебе об этом?

Он сказал это с такой нежностью, с такой любовью к этому уродливому зверю, что у меня сжалось сердце. Даже суровый и циничный учитель Равен опустил голову и отвернулся, чтобы не показывать, как его тронула эта сцена.

Я же подумал о том, что если в этом кровавом и прогнившем мире всё ещё находится место для верности и любви, то, возможно, не всё потеряно.

Возможно, у нас ещё остались шансы на выживание.

* * *

Мы хоронили павших в тишине.

Я не ожидал, что камни в Горах Гохт — острые, чёрные, с серебристыми прожилками — настолько тяжёлые. Мы таскали их молча, складывая курган за курганом над телами погибших: мага-альфы Эслера, трёх его бойцов и полевого координатора Мэй.

Пять тел. Пять курганов. Пять человек, которые вышли из крепости «Симона» живыми, но домой уже не вернутся.

Зевс, Равен, Данте и Саваж использовали своих титанов для переноски тяжёлых булыжников, а вот Орфео, Роу и я перетаскивали камни сами. Потные, грязные, измазанные в крови, мы устали, как собаки, но продолжали свой безрадостный труд.

Прометей тоже помогал — опять сам и опять без приказа. Он бы не мог остаться в стороне. Повторяя за другими титанами, он тоже переносил большие булыжники и складывал их на могилы.

Захари был ещё жив и даже порой открывал глаза. Он смотрел на то, как растут курганы, и о чём-то думал. Рядом с ним лежал раненый Эббе вместе с Пончиком, но в отличие от Захари, Эббе не просто смотрел на похороны — он плакал.

Чтобы не нарушать тяжёлой тишины, он закрыл себе рот рукой и беззвучно рыдал в ладонь, жмурился, всхлипывал и тихо сопел. Его Пончик скулил рядом, и только этот жалобный скулёж нарушал трагическое безмолвие.

Мы работали, как заведённые, но никто друг с другом не разговаривал.

Я складывал камни и думал о том, что же будет дальше, думал о Захари, который десять лет жил с ненавистью к Прометею и в то же время просил у него прощения за всё человечество. Думал о Мэй, которая вернулась, чтобы спасти нас, и погибла сама. Об Эслере и его альфах, которые стояли до конца, не страшась смерти. О том, что каждый из нас может быть похоронен под таким же курганом или стать ещё одним Захари, сгореть в собственной мести или потерять всё, что дорого.

С нами могло случиться, что угодно.

Как говорил когда-то Зевс, ещё в первый день нашего знакомства: «Ситуация здесь в любую секунду может стать хуже. Даже сейчас, пока я это говорю, всё может измениться».

Когда все пять курганов были готовы, мы собрались вместе, уже без титанов.

Времени на долгое прощание у нас не было, поэтому речь произнёс только учитель Алексиос Зевс:

— Это были великие люди, и они погибли, чтобы мы жили дальше, чтобы мы исполнили нашу миссию. Здесь либо убьёшь ты, либо убьют тебя. Каждый человек должен быть способным убить того, кто ему угрожает. На этом строится спасение человечества. И наша миссия продолжается, мы настигнем всех, кто нам угрожает. Мы отдадим за это свои жизни, если так распорядится судьба.

Это прозвучало так, будто речь идёт не о миссии договориться с Королевой, а о миссии её уничтожить.

А может, после кровавого боя и похорон мне так показалось, но ведь скорбящий Зевс зачем-то снова заговорил про свою философию: