В джунглях Юкатана - Алексей Птица

очагов, молча кивали, провожая нас взглядами. От каждого дома тянуло дымом, здесь готовили еду, жили и верили, что этот клочок земли, отвоёванный у джунглей, останется их убежищем навсегда.

Нас провели к старейшине, сухому, жилистому старику с пронзительными чёрными глазами и лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дерева. Он сидел на циновке перед низким алтарём, на котором дымились благовония, а рядом стояли фигурки алюксов — маленьких духов-хранителей, которым, как я знал, в этой общине по-прежнему приносили дары.

На стенах хижины висели старые, потускневшие от времени христианские распятия, но здесь же, рядом с ними, соседствовали изображения богов майя, Чака с его топором и змеиными чертами, Кукулькана с расправленными крыльями.

Кан Эк коротко переговорил со старейшиной на своём языке и потом сказал мне.

— Старейшина приветствует тебя, Барра-Юм, и желает тебе лёгкой дороги и обильной пищи.

— Благодарю его, — ответил я, склонив голову в знак уважения. — Скажи ему, Кан Эк, что наш путь лежит в главное селение и я готов поделиться с ними захваченным оружием.

Кан Эк перевёл. Старейшина слушал внимательно, не сводя с меня глаз. Его лицо, изрезанное морщинами, оставалось непроницаемым, но в глубине зрачков я заметил живой интерес. Чуть помедлив, он начал говорить в ответ.

Кан Эк кивнул и стал переводить его слова.

— Сколько ты отдашь ружей Верховному вождю и сколько этому старейшине?

Я задумался. Мы захватили два каравана, в общей сложности тридцать ослов и мулов. Каждое животное несло на спине по одному или по два ящика, а иногда по две связки винтовок, перетянутых сыромятными ремнями. Кроме оружия, в обозе обнаружились бочонки с порохом, ящики с патронами и пулями для старых моделей, которые до сих пор использовали индейцы крусоб. Итого мы взяли сто семьдесят винтовок, не считая боеприпасов и прочего груза.

— Я отдам ему пять винтовок и по сто патронов к каждой, — сказал я, — если мне помогут людьми для дальнейшей «транспортировки». Время не ждёт. Мы должны быстро дойти до главной деревни и вернуться обратно. А с Верховным вождём я решу сам.

Кан Эк перевёл. Старейшина некоторое время молчал, потом заговорил, жестикулируя сухими, жилистыми руками. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась скрытая сила человека, привыкшего, чтобы его слушали.

— Он говорит, — переводил Кан Эк, — что пять винтовок — это совсем немного. У него в селении два десятка воинов, они нуждаются в хорошем оружии. Но он понимает, что ты идёшь к Верховному вождю, и не станет требовать больше. Он даст тебе четырёх носильщиков и двух проводников до главного селения. А взамен просит десять винтовок и двести патронов к каждой.

Я прикинул в уме. Сто семьдесят винтовок весьма солидный трофей. Десять штук не слишком уменьшат запас, а помощь в транспортировке пригодится. Люди устали, и тащить тяжёлые ящики на себе — не лучший способ сохранить силы. К тому же, мне нужны максимально лояльные индейцы, которые будут доверять мне, и здесь необходима щедрость, сделанная за чужой счёт, кстати.

— Скажи ему, что я согласен, — ответил я, — но пусть носильщики будут готовы выступить на рассвете. Мы не можем задерживаться.

Кан Эк перевёл. Старейшина кивнул и поднялся с циновки. Он подошёл ко мне, положил руку на плечо и произнёс несколько фраз, глядя прямо в глаза.

— Он говорит, — тихо сказал Кан Эк, — что ты поступаешь мудро. И что твоё имя будет помнить его народ. Ещё он говорит, что дорога к главному селению опасна, но проводники знают каждую тропу. Они доведут тебя за два дня.

— Благодарю, — ответил я, и в этот раз старейшина, кажется, понял без перевода. Он слегка склонил голову и вернулся на своё место.

Нам выделили три хижины для ночлега. Люди разбрелись отдыхать, а я ещё долго сидел у костра, глядя на тлеющие угли. В голове крутились мысли о будущем, о предстоящих делах, о том, что ждёт нас в главном селении.

Утром, едва рассвело, нас уже ждали. Четверо крепких индейцев, выделенных в качестве носильщиков, уже стояли у ворот, держа длинные шесты для переноски груза. Двое проводников, сухие, молчаливые парни с луками за плечами и ружьями в руках, уже ушли вперёд, проверяя тропу.

Мы выгрузили обещанные десять винтовок, патроны к ним, порох и пули к старым винтовкам, и двинулись вперёд, идя вслед за проводниками. Дорога петляла среди буйной растительности сельвы, и с каждым часом джунгли становились всё гуще. Проводники шли бесшумно, и только шевеление веток выдавал их присутствие.

К полудню мы вышли к небольшой реке. Проводники остановились, давая знак передохнуть. Вода казалась мутной, но Кан Эк сказал, что пить можно, кипятить необязательно, местные пьют так всю жизнь. Я только усмехнулся на эти слова, мне тараканы в животе не нужны, им и в голове места не хватает.

— Сколько ещё идти? — спросил я у одного из проводников, показав на пальцах.

Он поднял одну руку, растопырив пальцы, а на другой убрал три пальца. Семь часов, понял я. До темноты должны успеть. Мы перекусили сушёным мясом и лепёшками, которые нам дали в селении, и двинулись дальше. К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, впереди показались очертания частокола. Это и оказалось главное селение Ишканхи.

Глава 15

Верховный вождь

На тропе перед селением нас встретили воины с ружьями, но, узнав Кан Эка и проводников из своего племени, пропустили, отправив гонца перед нами, чтобы предупредить вождя. Спустя пару часов мы вышли к главной деревне ишканхи и, дойдя до частокола, окружавшего её, остановились.

Внутри, у центральной площадки, нас уже ждал Верховный вождь, им оказался высокий, седой индеец с властным взглядом и тяжёлой нефритовой подвеской на груди. Он молча наблюдал за нами, звали его Кан-Хой-Читам, как сказал мне Кан Эк.

Караван медленно втянулся в селение, и его сразу же стали распределять по домам. Люди расходились, снимали с ослов тяжёлые тюки, перекликались с хозяевами, которые выходили им навстречу. А Верховный вождь направился ко мне, или я к нему, не знаю, как правильнее сказать, но с таким караваном оружия, что я привёз, ещё неизвестно, кто кому вождь.

Он остановился в трёх шагах, и я смог разглядеть его лицо. На нём отпечаталась не просто старость, а глубокая, выветренная мудрость, вырезанная на коже, как письмена на древней стеле. Глаза его, чёрные и живые, смотрели не