Медведев. Книга 7. Заговор - Гоблин MeXXanik

— Вели, — согласился я. — И поведете, когда он будет возглавлять группу.

— Почему тогда просто не приставить проводника из лесничих? — уточнил Митрич. — Так будет куда проще.

— Я виделся с мастером Лариным, который назначил эту экспедицию, — ответил я. — И, судя по всему, директор Императорского Института знает, кто здесь лесничие. Он не будет доверять старшему народу. тем более тем представителям, которые приставлены в этих лесах, чтобы охранять местные секреты. А вот человеку, да еще и работающему на Институт…

Митрич нахмурился. Сделал глоток отвара и отставил чашку на стол:

— Разумно, — согласился он.

Иволгин сложил руки на груди, как бы отгораживаясь ото всех, и на какое-то аремя застыл. Затем тяжело вздохнул, словно смиряясь с неизбежным. Взял стоявшую на столе чашку, к которой не притрагивался за все время разговора, и сделал глоток:

— Если вести, — наконец сказал Иволгин, — то вести вместе.

Он перевёл взгляд на Митрича и тот улыбнулся уголками губ.

— Быть посему.

Я почувствовал, как напряжение, которое сжимало грудь с самого момента входа в беседку, начинает постепенно ослабевать.

Митрич поднял чашу.

— Тогда решено. Мы устроим вашим гостям экскурсию, Николай Арсентьевич.

Он сделал глоток и поставил чашу обратно на стол. И впервые за всё время, что мы находились в лесу, я почувствовал не только его наблюдающий взгляд, но и осторожное согласие.

— Ну, если мы обсудили все важное, зовите гостей, что пришли с вами, — улыбнулся Митрич.

Иволгин удивленно взглянул на старика:

— Каких… — начал было он и резко осекся. Потому что заметил вошедшую в беседку Ладу. Рядом с которой шла Марина…

Глава 21

Барышня и леший

Лада тотчас оглядела всех присутствующих. Её внимательный взор скользнул по каждому, отдельно отметил сидящего за столом Дроздова. На мгновение в её лице смягчилось, но она тут же взяла себя в руки, выпрямилась.

А вот сестра повела себя довольно странно. Марина шагнула вперёд и уважительно поклонилась Митричу. И, признаться, в этом жесте было куда больше понимания здешних правил, чем я ожидал.

Затем она повернулась к Иволгину и сурово поджала губы. И я заметил, что во взгляде сестры не было даже тени страха.

— Здравы будьте, — мягко заговорил Дубов.

Голос его прозвучал тепло, почти по-домашнему. Он посмотрел на Ладу отеческой лаской, словно видел не взрослую дружинницу, а девчонку, которую помнил ещё упрямой и вечно бегущей туда, куда старшие не велели.

— Ладушка, ты всё расцветаешь, — продолжил он. — С каждым днём всё краше становишься. Смотрю я на тебя и любуюсь.

Лада чуть заметно смутилась, но головы не опустила. Затем леший перевёл взгляд на Марину и добавил с той же мягкостью:

— А вы, княжна, так хороши, как о вас говорят.

Я заметил, как на щеках сестры появилось едва уловимый румянец.

— И кто такое говорит? — фыркнул Иволгин.

Слова его прозвучали резко, будто леший не удержался и выпалил первое, что пришло в голову. За это он тут же удостоился неодобрительного взгляда старшего. Митрич даже не повернул головы полностью, только чуть скосил глаза.

Но Иволгин не смешался. Молодой леший с громким стуком вернул на стол чашку. Несчастная посуда хрустнула, но, к удивлению, осталась цела.

В комнате повисла колючая тишина.

— Незачем в лес водить девиц, — продолжил Иволгин. — Здесь не столица и не…

— Это я понимаю, — звонко заявила сестра прежде, чем я успел промолвить хоть слово в ее защиту.

Голос её прозвучал неожиданно твёрдо. Сестра приосанилась, расправила плечи и подняла подбородок, как делала всякий раз перед тем, как начать спорить всерьёз. И, признаться, в это мгновение мне стало немного жаль Иволгина. Молодой леший, похоже, ещё не понимал, что нарвался не на столичную барышню с веером, а на мою сестру.

— Я пришла в лес не для того, чтобы развлекаться или ломать деревья, — продолжила Марина.

— Всякий человек идёт сюда только за тем, чтобы разрушить, — возразил Иволгин с неожиданным жаром.

— Неужели? — лукаво уточнила Марина.

Леший поднялся на ноги одним гибким движением, и сразу показался опасным. До этого в нём было много злости, но теперь сквозь привычный облик проступило нечто звериное и хищное. Кончики его ушей стали чуть длиннее и заострились, кожа на скулах словно натянулась, а в глазах вспыхнули золотые искры. Они были яркие, будто где-то под корой старого дерева внезапно полыхнул огонь.

Лада напряглась, Дроздов замер, Морозов чуть подался вперёд, и я понял, что он готов вмешаться в любую секунду. Но пока никто не двигался. Слишком тонкой стала грань между беседой и настоящей ссорой.

— Люди не способны на созидание, — продолжил леший, глядя на Марину в упор.

— Совсем никто? — сощурилась сестра.

Она шагнула к Иволгину так уверенно, словно на мгновение позабыла, кто перед ней. Или же прекрасно помнила, но не сочла это достаточным основанием для отступления.

— Ни один человек за всю вашу долгую память не посадил дерево? Не выходил раненого зверя? Не чинил мостик через ручей, чтобы не месить берег сапогами? Не отводил огонь от леса, когда сухая трава вспыхивала от молнии? — спросила она уже тише, но от этого её голос прозвучал ещё твёрже. — Не всякий, кто приходит в лес, несёт с собой топор.

Иволгин молчал, но золотые искры в его глазах дрогнули. Он всё ещё смотрел на Марину с неприязнью.

Я попытался встать на ноги, но не успел даже толком опереться ладонью о край стола. Из-под земли вырвался живой корень. Он уверенно, обвил мою лодыжку плотным кольцом и удержал на месте. Сделал это бережно и боли не причинил. Я удивленно посмотрел вниз, потом на Митрича.

— Не мешайте, — тихо попросил старый леший.

Он сидел, чуть склонив голову набок, и отчего-то довольно улыбался.

— Нечасто такое увидишь.

Сказано это было так буднично, будто речь шла не о моей сестре, стоявшей напротив злого лесного хозяина, а о том, что над рекой наконец-то взошла красивая луна. Корень на моей ноге чуть шевельнулся, словно подтверждая просьбу хозяина, и я вынужден был остаться на месте.

Я перевёл непонимающий взгляд на спорящих и только тогда по-настоящему увидел, что происходит с Иволгиным.

Он медленно терял человеческий облик. Не сразу, не рывком, а постепенно, словно прежняя внешность была тонкой оболочкой, которую изнутри распирало что-то дикое и куда более настоящее. Кожа на его лице потемнела, скулы заострились, губы стали тоньше, а взгляд тяжелее. Плечи раздались вширь, будто под одеждой проступала не человеческая плоть,