Медведев. Книга 7. Заговор - Гоблин MeXXanik

а живая древесина, крепкая, упругая, напитанная соками леса. Ноги удлинились, на пальцах появились когти. Они были тёмные, острые, больше похожие на загнутые корни, чем на звериные когти.

Воздух вокруг него пахнул сырой корой, прелыми листьями и далекой грозой. Золотые искры в глазах лешего разгорелись ярче, и в этом облике уже почти не осталось ничего человеческого. Перед Мариной стоял не молодой угрюмый Иволгин, с которым можно было спорить за столом. Перед ней был хозяин леса: гордый, опасный, привыкший видеть в людях угрозу и не желающий признавать, что хотя бы один человек может быть иным.

Но больше всего меня поразила сестра: она не испугалась. Я ждал, что она отступит. Хоть на шаг. Потому как это было разумно.

Но Марина не попятилась. НАоборот, она сделала ещё один шаг вперёд, становясь к лешему почти вплотную. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы не отводить взгляда от его глаз, потому что теперь Иволгин возвышался над ней, огромный, широкоплечий, похожий на ожившее дерево.

В её взгляде была спокойная, почти обидная для Иволгина уверенность. Будто она видела не чудовище и не врага, а собеседника, которого стоило уговорить ее услышать.

И я вдруг понял, почему Митрич улыбается. Он смотрел не на спор человека и лешего. А на то, как одна упрямая столичная княжна, которую тут поспешили записать в бесполезные девицы, стоит перед таким же по характеру хозяином леса и не отводит от него взгляда.

— Вы ведёте себя как дикарь, — чётко произнесла сестра. — И мне за вас стыдно. Хотя стыдно должно быть вам, господин… Кстати, а как вас зовут? Не по фамилии же к вам обращаться.

И она улыбнулась. В этой улыбке было что-то совершенно обезоруживающее.

Если Иволгин и собирался сказать что-то ядовитое, колкое, то после этого жеста замер. Золотые искры в его глазах дрогнули, погасли не сразу, но стали тусклее, как угли под золой. Сам он качнулся назад, совсем немного, однако это движение заметили все. Даже корень на моей лодыжке, кажется, ослабил хватку, словно тоже заинтересовался исходом разговора.

Потом Иволгин встряхнулся, точно большой пёс, попавший под дождь. Зажмурился крепко, с явным усилием, прогоняя из глаз золото, и почти сразу показался чуть меньше ростом. Плечи его всё ещё оставались широкими, пальцы — длинными, а лицо — резким. Но пугающая сила начала уходить обратно под кожу, в кости, собираться под привычный человеческий облик.

— Вот поэтому женщины в лесу к беде, — с досадой заявил он, обращаясь уже не столько к Марине, сколько к кому-то из нас. — Вечно лезут, куда не надо. И беду кликают.

— И чем же я её кликаю? — невинно поинтересовалась сестра. — Я всего лишь уточнила, как вас зовут. Моё имя Марина…

Сестра говорила мягко, даже ласково, но в голосе её звенела сталь. Тон был безупречно вежливым, и оттого Иволгину, кажется, становилось только труднее. Он мог бы ответить на грубость, но здесь ее не было.

— Кому это интересно? — оборвал её Иволгин и резко обернулся ко мне. — Следите за своей девицей. Она совершенно не понимает, с кем говорит.

Леший сказал это резко, будто хотел вернуть себе утраченное преимущество. Только вышло не слишком удачно. Во-первых, Марина стояла рядом и прекрасно слышала каждое слово. Во-вторых, обращаться ко мне вместо неё было не самым мудрым решением.

Я даже не успел ответить.

— Я, между прочим, стою здесь, — мягко проговорила сестра, привлекая к себе внимание. — И если вам что-то не по нутру, то можно сказать мне об этом в лицо.

Иволгин медленно повернул к ней голову. На мгновение мне показалось, что леший снова вспыхнет, что золото вернётся в глаза, а когти проступят на пальцах. Но он только сжал челюсть, шумно выдохнул и посмотрел на неё уже иначе. Всё ещё с неприязнью. Но не сверху вниз, не как на бесполезную столичную девицу, случайно забредшую в лес. Скорее как на противника, которого приходится признавать и с кем надо считаться.

А Митрич, будь он неладен, всё так же улыбался. Тихо, довольно, с видом старого кота, который был свидетелем многих бурь и теперь с большим удовольствием наблюдал, как одна хрупкая княжна заставляет молодого лешего вспоминать о приличиях.

— Я жду, — произнесла Марина.

Иволгин округлил глаза так, словно с ним заговорила сова, которая только способна приносить сообщения.

Затем молодой леший пробормотал что-то нечленораздельное. В этом звуке было всё сразу: досада, упрямство, уязвленная гордость и явное нежелание подчиняться правилам светской беседы. Но имени там так и не прозвучало.

— Что? — Марина тут же обошла лешего, чтобы вновь встать перед ним. — Я не расслышала.

Сделала она это спокойно, почти изящно, словно не преграждала дорогу существу, способному в одно движение сломать стол, а просто вернула разговор в нужное русло. Иволгин повернул голову, проследил за ней взглядом, но отступать не стал. Впрочем, наступать он тоже не торопился.

— Было бы лучше, если бы вас здесь не было, — выдохнул молодой леший и обратился ко мне. — Я согласен сотрудничать. Гостей будем водить вместе, и на время экспедиции я готов объявить перемирие. И на этом наша встреча закончилась.

Он обошёл замершую сестру и направился прочь, всем своим видом показывая, что разговор окончен. По крайней мере, так, видимо, думал он.

— Лицемер, — сказала Марина.

Произнесла она это так тихо, что я сумел прочесть слово только по её губам. Звук едва дрогнул в воздухе, почти не прозвучал. Но Иволгин остановился сразу же.

Он замер на середине движения, будто слово ударило ему в спину и не позволило сделать следующий шаг. Плечи его напряглись. Несколько секунд он стоял неподвижно, а потом медленно повернулся.

— Это вы мне сказали? — осведомился леший.

И странное дело: на его лице проявился самый настоящий, почти человеческий шок.

— Я сказала не вам, — отчеканила сестра. — А о вас. Это разные вещи.

Митрич прикрыл рот ладонью, пряча смех. Марина же смотрела на Иволгина прямо, не моргая, и в её взгляде не осталось прежней мягкости. Только холодное, ясное презрение, от которого молодой леший, кажется, растерялся.

Девушка выдержала паузу, давая собеседнику осознать услышанное, а потом холодно добавила:

— Уходя — уходите, господин Иволгин.

Затем она обратила взор на Митрича и улыбнулась, совершенно преображаясь. Она сразу же показалась теплой и совсем домашней.

— Мне так приятно вас видеть, — сказала она другим голосом. — Вы ведь не будете против, если я хоть изредка буду гулять в вашем лесу? Совсем немного…

Последние слова прозвучали неуверенно и робко. И это было так неожиданно после её недавней