В черной краске становишься черным. Том 2 - Юй Сы

И оказалось, что солнечный свет, до того освещавший его широкую и ясную дорогу, недостаточно ярок, недостаточно хорош. Всего этого было недостаточно. Лунный свет озарил его ночи и затмил день.

А после все померкло, когда он своими руками уничтожил луну, повторяя судьбу Хоу И[107], застрелившего солнце. И без света Мо Хэ перестал различать дорогу, потому что как луне нужно солнце, так и, как оказалось, солнцу тоже нужна луна.

Он не понимал этого, пока не потерял свой лунный свет. Блуждать в темноте оказалось намного сложнее, чем идти по прямой дороге. Наказание, которое Мо Хэ обрушил на себя, было в сотни раз суровее, чем молва и слухи. Хуже всего человек наказывает только сам себя. Он отказался от этой дороги, от света, даже от своего имени.

Но потом снова совершил ошибку. На этот раз еще более ужасную. Будто жизнь, выдав ему с лихвой удачи в молодости, теперь жадно забирала даже те крохи света, что у него остались.

– Учитель? – окликнул его голос, и Мо Хэ вынырнул из мыслей.

Се Юньци смотрел на него с неизменной лукавой улыбкой – в ней чудилось что-то от Шаньцзю в те годы, когда Мо Хэ еще не знал, что водится с будущим Владыкой демонов. Что-то, что однажды перевернуло всю жизнь даоса, а потом заставило его сойти с прямой дороги. А потом снова. И снова. Шаньцзю был его ошибкой, и Се Юньци тоже был ошибкой, но другого рода. Мо Хэ точно просчитался, смягчившись и взяв его в ученики. И все же, и все же…

– Что? – равнодушно спросил даос, когда Се Юньци уже почти потерял терпение. Взгляд этой черепахи был каким-то остекленевшим, будто мыслями даос пребывал не здесь и совсем его не видел.

А Се Юньци не нравилось, когда его не замечают. Потому что этот достопочтенный жизнь положил на то, чтобы его было видно.

– Я закончил талисманы. Шицзе давно ушла и бросила своего несчастного шиди, но вы посмотрите, какой кошмарный у нее почерк!

Мо Хэ опустил глаза на желтый лист бумаги. Если это иероглифы, то он готов написать свою фамилию задом наперед. И Вэньвэнь точно писала намного лучше.

– Полагаю, ты не надеялся, что такая мелочная уловка меня обманет? – спросил он, поднимая взгляд на второго ученика. Се Юньци ухмыльнулся еще шире, словно вся его душа только и жаждала, что пакостей.

– Се Юньци в юности не учился каллиграфии, да и какая, в конце концов, разница, красиво написаны мои иероглифы или нет? Главное, чтобы злых духов отпугивали, – нагло заявил он, опуская стопку талисманов перед даосом и направляясь к двери.

– Я тебя не отпускал.

Се Юньци обернулся.

– Шестьдесят талисманов готовы, Учитель. – В его улыбке мелькнула злоба. – И уже время обеда. Вы хотите, чтобы ваш ученик голодал?

– Давно пора начать практиковать инедию, – равнодушно парировал Мо Хэ и взмахом руки заставил двери сойтись. Се Юньци дернул за ручку, но их будто склеило.

Он в бешенстве повернулся к этому паршивому даосу.

– Перепиши начисто, и так, чтобы все было понятно, – невозмутимо отозвался тот и снова взялся за тетрадь.

– Этот достопочтенный…

– Талисманы этого достопочтенного даже шуйгуя не свяжут, что уж говорить о разъяренных цзянши или другой нечисти, – сказал Мо Хэ, и бумага перед ним вспыхнула: все труды Третьего господина сгорели в мгновение ока.

Се Юньци выпучил глаза, и даже его извечная ухмылка застыла. Мало кто позволял себе обращаться с ним подобным образом после того, как он доказал свою силу среди себе подобных. Он почти и забыл это чувство – идиотского бессилия перед равнодушной горой Тай. Се Юньци стиснул зубы, а его глаза опасно сверкнули красным.

– Я не собираюсь…

– Ты умолял взять тебя в ученики. – Мо Хэ поднял взгляд и посмотрел прямо на Се Юньци, будто не замечая его ярости. – Ты встал на колени, чтобы я научил тебя всему, что знаю. Этот Учитель хоть и ни на что не годен, но старается изо всех сил. Если я говорю, что талисманы плохи: значит, так и есть.

– Зачем их обездвиживать, если я могу просто их уничтожить! – взревел Се Юньци.

– Потому что всякая душа важна. Путь разрушения ни к чему не ведет. – Уж Мо Хэ это знал лучше всех.

– Я не плешивый монах!

– Но кто ты такой, чтобы оскорблять другие пути совершенствования? Кто ты такой, чтобы решать, кому жить, а кому умереть?

– Не такой трус, как!.. – Се Юньци вовремя прикусил язык.

На мгновение ему показалось, что в глазах Мо Хэ что-то мелькнуло – какой-то отголосок боли, и Се Юньци охватило ликование, что ему удалось пробить его панцирь. Но затем эти темные глаза опустели. Се Юньци сверлил даоса взглядом, готовый в следующее мгновение достать свой меч и вступить в смертельную схватку. Но и Мо Хэ не отводил глаза – и казалось, что никакие крики и возмущение демона больше не могут всколыхнуть мирное море в их глубине. Непоколебимый, упрямый, уверенный в своей правоте – у них было что-то общее, но в проклятом даосе еще скрывалась мудрость, умеренность, взращенная годами. Он был высокой горой, которую столетиями обтесывал свирепый ветер, смягчал ее форму, но она все еще стояла, глядя в небо. А Се Юньци был жалким псом, который лаял у ее подножия.

Се Юньци привык отстаивать свое и поступать так, как ему вздумается. Это въелось в него за годы пребывания в Огненной пустоши, где всем правила сила. Уступить в царстве демонов значило проиграть. Не ответить на оскорбление значило показать слабость. Одно мгновение колебания – и ты мертв.

Проклятый даос только что сжег его талисманы и оставил без обеда, как нашкодившего ребенка. Его, Третьего господина царства демонов, великого наместника востока, практически Владыку демонов. Жертва вынуждала хищника поддаться.

В глазах Мо Хэ не было никаких эмоций. Самозваный Учитель, изгой праведного мира, бродячий даос без монетки в кармане. Живущий в поместье Лу лишь по чужой милости. Но как бы ни обзывал его мысленно Се Юньци, это не отменяло того, что он все еще оставался Алым клинком Небес, даочжаном Сюаньи, самым великим заклинателем эпохи.

Мгновение растянулось в вечность, и наконец Се Юньци моргнул и отвел взгляд.

– Ладно, – буркнул он, с грохотом отодвигая стул и снова садясь за стол. Он пододвинул к себе стопку чистой бумаги и снова взял в руки кисть.

Мо Хэ закрыл тетрадь и поднялся. Се Юньци злобно и настороженно следил за ним краем глаза. В груди клокотала обида и невыпущенная ярость, невозможность победить сдавила Се Юньци горло, и первый иероглиф, который он вывел, вышел особенно жирным от того, как сильно он давил на кисть.

Холодные пальцы обхватили его ладонь.

– Направляй ци в талисман тонкой