«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

Земля ударила в плечо.

Я вдохнул.

Воздух пах пылью, горелым бензином, навозом и спелыми яблоками.

Где-то совсем близко работал крупнокалиберный пулемёт. Отдельные выстрелы сливались в ровный механический треск. Над дорогой висела чёрная полоса дыма. В канаве горел грузовик. За ним лежала лошадь, всё ещё запряжённая в опрокинутую повозку. Животное дёргало передней ногой и било копытом по разбитому колесу.

По дороге двигались люди.

Не подразделение.

Поток.

Раненые, связисты, артиллеристы, пехотинцы, водители, танкисты без танков. Одни шли на восток, другие почему-то в обратную сторону. Между ними ползли машины. Грузовик без лобового стекла толкал перед собой разбитую санитарную повозку. Мотоцикл лежал посреди дороги, и все объезжали его, будто мёртвого человека.

Кто-то снова назвал меня:

— Господин штурмбаннфюрер Пандель!

Имя вошло в сознание вместе с болью.

Эрих Пандель.

Тридцать один год.

Командир SS-Panzer-Nachrichten-Abteilung 12.

SS-Panzer-Division „Hitlerjugend“.

Память открывалась не сразу.

Сначала пришли позывные.

Частоты.

Имена командиров рот.

Расположение радиомашин.

Номер дивизионной сети.

Маршруты прокладки кабелей.

За ними появились лица.

Радисты.

Водители.

Телефонисты.

Мальчики, которым доверили кабели, автоматы и чужие жизни раньше, чем они успели понять собственные.

Потом пришло всё остальное.

Чёрная форма.

Присяга.

Марши.

Голос с трибуны.

Портрет над письменным столом.

Слова, которые прежний хозяин этого тела когда-то произносил всерьёз и которые я никогда не смог бы повторить от собственного имени.

Я посмотрел на рукав.

Камуфляжная ткань была разорвана у локтя. На воротнике сохранились знаки звания. На ремне — пряжка. Под грязью угадывались символы государства, которое я ненавидел.

Первой мыслью было сорвать их.

Второй — что вокруг десятки людей ждут приказа.

И если я сейчас займусь собственной моральной чистотой, кто-то из них погибнет раньше, чем успеет понять почему.

К машине подбежал молодой унтершарфюрер. Лицо у него было серое, губы испачканы кровью.

— Господин штурмбаннфюрер, дивизионная сеть молчит. Машина Крюгера уничтожена. Провод на восток оборван. Из штаба корпуса требуют сообщить, какая дорога ещё свободна.

— Какая свободна?

Он моргнул.

— Я хотел спросить у вас.

За его спиной загудели самолёты.

Звук шёл низко.

Слишком низко.

Люди на дороге подняли головы.

Кто-то закричал:

— Истребители!

Поток распался мгновенно.

Солдаты бросились в канавы. Водители выпрыгивали из кабин. Раненые падали между колёс. Один грузовик продолжал двигаться без водителя, медленно свернул к обочине и врезался в яблоню.

Над деревьями появились два самолёта.

Я успел увидеть светлые полосы на крыльях и ракеты под ними.

— Ложись!

Первая машина ударила по дороге пушками.

Земля перед ней закипела.

Очередь прошла вдоль колонны. Взлетели куски брезента, доски, человеческие тела. Загорелась цистерна. Пламя поднялось сразу, будто его ждали внутри.

Второй самолёт выпустил ракеты.

Одна ушла за деревья.

Другая попала в скопление машин в двухстах метрах от нас.

Воздух ударил в лицо.

Я вжался в канаву. Сверху посыпались листья, яблоки и горячая земля. Молодой унтершарфюрер лежал рядом, прижав ладони к каске.

Самолёты развернулись.

Я видел их через ветви.

Они возвращались.

— Все машины под деревья! — крикнул я. — Дистанция между ними пятьдесят метров! С дороги убрать всё, что не движется!

Унтершарфюрер смотрел на меня.

— Выполняй!

Он вскочил.

Тело Панделя знало немецкие команды. Они выходили коротко, без акцента и без задержки. Люди реагировали раньше, чем успевали рассмотреть знаки различия.

Я вылез из канавы.

— Раненых в сад! Машины не кучковать! Радистов ко мне!

Один водитель пытался завести грузовик. Стартер щёлкал, двигатель не схватывал. За машиной быстро образовалась пробка.

Я открыл дверь.

— Что с ним?

— Топливная подача, господин штурмбаннфюрер.

— В канаву.

— Но машина исправна. Я сейчас…

— В канаву!

Водитель побледнел.

Я схватил его за плечо и оттолкнул.

Другой грузовик упёрся бампером в неисправный. Несколько человек навалились сбоку. Машина медленно скатилась с дороги и легла на бок среди кустов.

Проход открылся.

Самолёты снова ударили.

На этот раз по горящей цистерне и повозкам дальше на запад.

Я стоял на дороге и махал машинам.

Не из храбрости.

Просто если лечь, поток снова остановится.

В кабине первого грузовика сидел офицер с перевязанной головой.

— Куда? — крикнул он.

Память Панделя выбросила название деревни, сведения часовой давности и сообщение о польских танках, перерезавших дорогу южнее.

Я отбросил первый маршрут.

— Через северную развилку. Потом на восток. Не сворачивать к Шамбуа.

— Там свободно?

Я посмотрел на дым.

— Было десять минут назад.

Офицер ничего не ответил.

Он понял.

В этой войне десять минут уже считались картой.

К полудню я знал три вещи.

Первая: котёл почти закрылся.

Вторая: никто точно не знал, где проходит его край.

Третья: приказы продолжали поступать так, будто дивизии, полки и батальоны ещё существовали в том виде, в каком были нарисованы на штабных схемах.

На карте всё выглядело аккуратно.

Красные и синие линии.

Стрелки.

Номера частей.

Коридор шириной несколько километров.

На земле коридор состоял из двух разбитых дорог, моста, нескольких деревень, живых изгородей и людей, которые пытались пройти через всё это одновременно.

Радиостанции замолкали одна за другой.

Одна отвечала чужим позывным.

Другая передавала только треск.

Третья сообщила, что Сен-Ламбер свободен, а через четыре минуты другой голос закричал, что канадские танки стоят возле церкви.

Связь не исчезала сразу.

Она умирала частями.

Сначала переставал отвечать полк.

Потом батальон.

Потом конкретная радиомашина.

За каждым молчанием находились люди.

Я сидел на корточках у карты, разложенной на капоте автомобиля. Рядом стоял адъютант Пётшке, молодой радист и незнакомый капитан из армейской части, потерявший свой штаб.

— Корпус требует держать северную сторону прохода, — сказал Пётшке. — Остатки дивизии должны прикрывать движение на восток.

— Чем?

Пётшке не понял вопроса.

— Чем держать?

Он показал на лесополосу.

— Там собирают людей.

— Сколько?

— Около ста пятидесяти.

— Из каких частей?

— Из разных.

— Тяжёлое оружие?

— Два пулемёта. Противотанковая пушка. Возможно, подойдут реактивные миномёты.

Капитан усмехнулся.

— Возможно.

Я посмотрел на него.

— Что смешного?

— Реактивные миномёты без тягачей. Пушка без прицела. Половина людей без своих командиров. Мы держим коридор словом «возможно».

Он был прав.

И всё же его усмешка мне не понравилась.

— Тогда найдём то, что существует точно.

— Например?

Я указал на него.

— Вы.

Улыбка исчезла.

— Соберите людей вашей части.

— Моей части больше нет.

— Люди есть?

— Есть.

— Значит, и часть пока есть.

Он посмотрел на знаки на моём воротнике.

Не хотел подчиняться офицеру СС.

Я не мог его за это винить.

— Удержите развилку до темноты, — сказал я. — После этого отходите по северной дороге.

— Письменный приказ.

— Получите.

— И кто его подпишет?

Я взял карандаш.

— Человек, которого завтра, возможно, уже не будет.

Капитан прочитал бумагу.

Сложил её.