«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

на мёртвых канадцев.

Потом на меня.

— Господин штурмбаннфюрер…

— Что?

— Я и не подозревал, что в подразделениях связи проводят специальную подготовку по рукопашному бою.

В его голосе впервые за весь день прозвучало что-то похожее на улыбку.

— Не проводят.

— Тогда откуда…

— Долго объяснять.

Бабуке посмотрел на канадца, лежавшего возле него.

— Я уже простился с жизнью. Видел штык. Думал, через секунду он войдёт мне в грудь. А потом вы налетели на него, как локомотив.

— Скорее как старый грузовик без тормозов.

Бабуке коротко рассмеялся и тут же поморщился от боли.

— До сегодняшнего дня я не представлял, что человек может так использовать колени, локти и ноги. Вы очень опасный противник, господин штурмбаннфюрер.

Я заметил заинтересованные взгляды двух парашютистов.

Один был широкоплечим, с перевязанной головой. Другой держал автомат и рассматривал меня так, словно пытался запомнить каждое движение.

— Хватит, — сказал я. — Займёмся ранеными.

Я попытался подняться.

Правая рука начала дрожать.

Не мелко.

Кисть двигалась короткими круговыми толчками, будто всё ещё доворачивала чужую винтовку или искала шею противника.

Я сжал кулак.

Дрожь ушла в предплечье.

Потом вернулась.

Бабуке увидел.

Ничего не сказал.

Я поднялся со второй попытки.

Рядом стонал канадский солдат с простреленной ногой.

Чуть дальше лежал наш связист, прижимая обе руки к разорванному животу.

В рукопашном бою не было победителей.

Были люди, способные встать.

Люди, которых ещё можно было спасти.

И остальные.

— Санитаров сюда! — крикнул я. — Сначала тяжёлых. Наших и канадцев. Кто может идти — помогает нести тех, кто не может.

Один из парашютистов удивлённо посмотрел на раненого противника.

— И их тоже?

— Он больше не воюет.

— Но…

— Выполняй.

Парашютист нагнулся к канадцу.

Бабуке поднялся рядом со мной.

— Господин штурмбаннфюрер…

— Снова что?

— Я рад, что вы командуете нами.

Я посмотрел на мальчиков, которые вытаскивали раненых из грязи.

— Не спеши радоваться, Карл. День ещё не закончился.

После боя руки продолжали дрожать.

Во время схватки они не дрожали.

Держали оружие.

Ломали захват.

Искали опору.

Нажимали на спуск.

Теперь правая кисть совершала короткие круговые движения, словно всё ещё пыталась довернуть ствол к цели. Пальцы то сжимались, то разжимались. Дрожь уходила в предплечье и возвращалась к запястью.

Я спрятал руку за спину.

Не помогло.

Попытался достать сигарету.

Не курил.

Тело Панделя курило.

Сейчас мне хотелось не табака. Хотелось дать пальцам простую работу.

Сигарета выпала.

Бабуке поднял её.

Подал мне.

Я взял левой рукой.

— Это от страха? — спросил он.

— Оттого, что страх пришёл поздно.

— Я не боялся там.

— Боялся. Просто был занят.

Он подумал.

Кивнул.

Из-за изгороди позвали санитаров.

Я встал.

Ноги показались пустыми.

Будто кости вынули, а сапоги оставили.

— Господин штурмбаннфюрер, вам надо сесть.

— Раненым нужнее.

— Вы командир.

— Поэтому иду первым.

До наступления темноты мы отправили назад почти сорок раненых.

Легко раненный сопровождал тяжёлого.

Каждому я давал записку:

«Следует по приказу командира для доставки раненого».

Бумажка защищала от патрулей лучше, чем бинт.

Один штабной офицер попытался снять раненых с грузовика и загрузить ящики с аппаратурой.

Я подошёл.

— Что вы делаете?

— Радиооборудование корпуса.

— Выгружайте.

— Это секретная аппаратура.

— Раненый тоже секретный. Второго такого нет.

— Господин штурмбаннфюрер, за потерю оборудования…

— Я отвечу.

— Вас могут отдать под суд.

— Запишите фамилию правильно.

Он отступил.

Ящики выбросили в канаву.

Вместо них положили пятерых раненых.

Один был без ноги.

Другой ослеп.

Третий всё повторял:

— Я не могу найти каску.

Каска лежала рядом.

Он смотрел прямо на неё и не видел.

Не глазами.

Сознанием.

— Она на тебе, — сказал я.

Он потрогал голову.

Каски не было.

Я поднял первую попавшуюся с земли и надел ему.

— Теперь есть.

Он успокоился.

Грузовик ушёл.

Не знаю, доехал ли.

На войне спасение часто продолжалось только до следующего перекрёстка.

Но иногда доходило до дома.

Ради этих случаев стоило пытаться.

Ночью коридор светился.

Горели машины.

Снаряды вспыхивали над дорогами.

Сигнальные ракеты медленно опускались на парашютах и превращали людей в чёрные движущиеся тени.

Я сидел у радиостанции.

Связь появлялась на секунды.

Потом исчезала.

— …держать до ноль четырёх…

Треск.

— …движение второй танковой…

Шум.

— …проход у Сен-Ламбера…

Молчание.

Бабуке принёс кружку воды.

— Последняя.

— Отдай раненым.

— Это от раненых.

Я выпил половину.

Остальное вернул.

— Люди спрашивают, когда отходим.

— Когда пройдёт последняя колонна.

— Какая последняя?

Хороший вопрос.

Каждая колонна называла себя последней.

За ней появлялась следующая.

— До четырёх утра.

— А если приказа не будет?

— В четыре начнём отходить сами.

Бабуке внимательно посмотрел на меня.

— Это нарушение приказа.

— Приказ — держать коридор, пока выходят войска. Не хоронить здесь всех, когда выходить уже некому.

— Некоторые не уйдут.

— Раненые?

— Нет. Те, кто считает, что отступление — позор.

— Скажи им: позор — бросить раненых и погибнуть впустую.

— Они не поймут.

— Тогда прикажи.

Он присел рядом.

Лицо стало старше за один день.

— Почему вы остались? — спросил он.

— Я командир.

— Другие командиры проехали на восток.

— Значит, им было куда ехать.

— А вам?

Я посмотрел на дорогу.

На мальчиков, спящих сидя у изгороди.

На санитаров.

На мёртвых, которых мы ещё не успели убрать.

— Мне тоже.

— Тогда почему?

Ответ был прост.

Потому что они смотрели на меня.

Потому что верили, что я знаю, что делать.

Потому что офицер может ненавидеть государство, форму и войну, но не имеет права ненавидеть людей, доверивших ему жизнь.

Я не мог сказать этого Бабуке.

Не теперь.

— Потому что уйду последним.

Он кивнул.

Для него этого хватило.

20 августа 1944 года

Утром нас разбудила артиллерия.

Первый снаряд разорвался за дорогой.

Второй — перед позицией.

Третий попал в дом, где находился санитарный пункт.

Крыша поднялась и рухнула внутрь.

Я побежал туда.

Из двери выполз санитар.

Лицо в крови.

— Внутри люди!

Мы начали разбирать камни.

Без приказа.

Связисты.

Артиллеристы.

Парашютисты.

Все.

Из-под балки достали двух живых.

Третьего не смогли.

Он кричал, пока не началась новая атака.

Пришлось оставить.

Его крик шёл за мной до траншеи.

Потом оборвался.

Канадцы наступали снова.

За ними появились танки.

Не много.

Три или четыре.

Для нашей позиции — достаточно.

Противотанковая пушка была без снарядов.

Остались гранаты, фаустпатроны и местность.

Райнхольд Кунат стоял у пролома в изгороди.

Восемнадцать лет.

Два дня.

Он прижимал приклад к плечу так сильно, будто боялся, что винтовка убежит раньше него.

— Ниже голову! — крикнул я.

Он пригнулся.

Первый танк прошёл изгиб.

Гусеницы раздавили брошенную винтовку.

Второй остановился.

Пехота пошла вперёд.

— Пропустить первый! Бить по пехоте! Фаустники — по второму танку!

Мальчики смотрели на меня.

Ждали.

В их глазах не было