«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

Канно удержал её.

Когда мы вышли из облака, море стало огромным.

Теперь на нём были видны полосы волн.

Берега я не видел.

Судов тоже.

Только вода.

Я попытался сдвинуть фонарь ещё раз.

Он поддался на несколько сантиметров.

В кабину ворвался воздух.

Шум стал оглушительным. Маску потянуло в сторону. Карта, закреплённая у борта, задрожала и сорвалась. Лист мгновенно исчез за кабиной.

Я толкнул сильнее.

Фонарь застрял.

Дальше не шёл.

Можно было попытаться разбить остекление.

Чем?

Рукояткой?

Пистолетом?

На это требовались обе руки, а самолёт нельзя было отпустить даже на секунду.

Я вернул ладонь на ручку.

Будем садиться вместе.

Высота — меньше тысячи метров.

Скорость всё ещё слишком велика.

Я осторожно поднял нос.

Правое крыло задрожало так, что приборная доска расплылась перед глазами.

Отпустил.

Слишком рано.

Ещё круг?

Нет.

На круг машина не ляжет.

Разворот к волне?

Рискованно.

Но садиться боком к направлению волн было ещё хуже.

Я выбрал длинную тёмную полосу на воде.

Не знал, действительно ли она показывала направление ветра или только отражала облако.

Другого ориентира не было.

Уменьшил газ ещё.

Двигатель перешёл на низкий тяжёлый рокот.

Странно, но именно теперь я услышал его ясно.

До этого мотор был частью общего шума.

Теперь каждый оборот отделялся от следующего.

Винт продолжал тянуть.

Самолёт продолжал жить.

Я подумал о механиках.

О тех, кто утром запускал этот двигатель, затягивал крепления, вытирал масло и смотрел вслед взлетающим машинам.

Они будут ждать возвращения.

Сначала услышат самолёты.

Потом начнут считать.

Увидят, что нет первого.

Кто-то скажет, что командир сел на другом аэродроме.

Кто-то будет следить за дорогой.

Кто-то не уберёт инструменты до темноты.

Потому что признать невозвращение до приказа труднее, чем ещё раз проверить пустое небо.

Так было во всех армиях.

Люди ждут даже тогда, когда разум уже закончил ждать.

Высота — пятьсот метров.

Море двигалось.

Теперь оно не казалось спокойным.

Волны шли рядами. Между ними лежали тёмные провалы. Солнечный свет разбивался на тысячи острых бликов.

Я сбросил кислородную маску.

Вдохнул горячий воздух кабины.

Запах пороха всё ещё оставался.

Канно почувствовал его — и память на мгновение вернула первый бой.

Не победу.

Перед вылетом.

Молодые лица.

Шутку, которую никто теперь не помнил.

Руки, затягивающие перчатки.

Тогда они ещё не знали, кто из них доживёт до следующего года.

Теперь почти все знали ответ.

Я посмотрел на правое крыло.

Красный круг был разорван пробоиной.

Солнце на крыле больше не было целым.

Почему-то именно это показалось окончательным.

Не падающая высота.

Не застрявший фонарь.

Не море впереди.

Красный знак, разорванный изнутри собственным оружием.

Страна ещё продолжала войну.

Лётчики продолжали взлетать.

Приказы продолжали приходить.

Но внутри уже произошёл взрыв, который нельзя было остановить усилием воли.

Канно этого сравнения не знал.

Оно было моим.

Он смотрел не на символ.

На крыло.

Оценивал, выдержит ли оно ещё несколько секунд.

Вожак стаи.

Хищник.

Двадцатитрёхлетний человек, который прожил в воздухе больше жизней, чем ему было отпущено на земле.

Он не чувствовал себя легендой.

Легенды не боятся.

Не устают.

Не ошибаются.

Не летают на резервных самолётах.

Не погибают от собственного разорвавшегося снаряда.

Канно боялся.

Не самой смерти.

Последней ошибки.

Того, что Хори вернётся за ним.

Того, что кто-то увидит снижающийся самолёт и снова нарушит строй.

Того, что из-за него погибнет ещё один.

Я посмотрел вверх.

Небо было пустым.

Ни своих.

Ни противника.

Впервые за весь полёт я почувствовал облегчение.

Они ушли.

Значит, приказ выполнен.

Высота — двести метров.

Я выровнял машину насколько мог.

Правое крыло всё равно висело ниже.

При касании оно ударится первым.

Надо было компенсировать до последнего.

Чуть левее ручку.

Левая педаль.

Нос выше.

Не сорвать поток.

Не сейчас.

Вода неслась навстречу.

Ряды волн исчезли. Осталась отдельная поверхность — живая, быстрая, покрытая белыми прожилками.

Двигатель кашлянул.

Самолёт качнулся.

Я добавил газ на секунду, только чтобы удержать нос.

Крыло хрустнуло снова.

Теперь громче.

Ручка ушла вправо почти без сопротивления.

Управление исчезало.

До воды оставались секунды.

Я не успел подумать о следующем теле.

Не успел попрощаться с Лаптевым, Лавриненко и теми девятью американцами, чьи смерти всё ещё жили во мне.

Не вспомнил дом.

В последние секунды человек редко думает так, как потом пишут в книгах.

Вся моя жизнь сузилась до нескольких команд.

Ручку на себя.

Не слишком.

Левую педаль.

Держать крыло.

Не закрывать глаза.

В наушниках сквозь помехи внезапно возник голос.

Далёкий.

Почти неразличимый.

— Канно первый…

Хори или кто-то другой.

Я не ответил.

Правая плоскость коснулась воды.

Удар был таким сильным, что мир стал белым.

Но перед тем, как он исчез, я понял главное.

Хори вернулся в бой не потому, что оставил Канно.

Он ушёл потому, что поверил ему.

Иногда высшая верность командиру состоит не в том, чтобы умереть рядом.

А в том, чтобы выполнить приказ и жить с этим дальше.

Море ударило в кабину.

Металл сложился.

Свет погас.

Канно первый не вернулся.

Глава 10 Им было восемнадцать

19 августа 1944 года

Нормандия. Район Трён — Сен-Ламбер-сюр-Див

SS-Sturmbannführer Erich Pandel

Командир SS-Panzer-Nachrichten-Abteilung 12

12. SS-Panzer-Division „Hitlerjugend“

Я открыл глаза в машине, которая горела изнутри.

Не пламенем.

Пока ещё нет.

Горела изоляция на проводах. Плавился чёрный каучук. Едкий дым заполнял тесное пространство между радиостанцией, металлическим шкафом и перевёрнутым сиденьем. Где-то под ногами коротил аккумулятор. Синие искры вспыхивали в полумраке и тут же исчезали.

Над головой кто-то кричал по-немецки:

— Господин штурмбаннфюрер! Господин штурмбаннфюрер!

Хуже всего было то, что я понимал каждое слово.

Человек тянул меня за ремень. Я не видел его лица — только каску, подбородочный ремешок и кровь, стекавшую от уха к воротнику.

— Господин штурмбаннфюрер, вы меня слышите? Можете двигаться?

Я попытался ответить.

Вместо голоса вышел хрип.

Грудь сдавливало. Правая нога была зажата между стенкой машины и тяжёлым металлическим ящиком. В затылке пульсировала тупая боль. Перед глазами плавали серые пятна.

Последнее, что я помнил, было море.

Оно поднималось навстречу разбитому самолёту.

Японские слова в наушниках.

Разорванное крыло.

И голос, повторяющий:

— Канно первый… Канно первый…

Потом вода заполнила всё.

Теперь воды не было.

Были дым, горячий металл, немецкая речь и чужая рука, которая пыталась освободить мою ногу.

— Оставь ремень, — сказал я. — Подними ящик.

Голос прозвучал низко и хрипло.

Не мой.

Солдат подчинился сразу.

Мы упёрлись вдвоём. Металлический короб сдвинулся на несколько сантиметров. Этого хватило. Я выдернул ногу, перекатился