«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

Позади остался аэродром Омура.

Впереди шли американские В-24, около двух десятков тяжёлых машин. Над ними и по сторонам держалось охранение. Где-то выше должны были находиться истребители.

Мой самолёт назывался «Сидэн-кай».

На нём стояли четыре двадцатимиллиметровые пушки.

Правая наружная только что попыталась убить меня.

А меня звали Канно Наоси.

Капитан-лейтенант морской авиации.

Командир 301-й истребительной эскадрильи.

Двадцать три года.

Это знание пришло не словами. Оно находилось в мышцах, в коротком дыхании под маской, в привычке проверять небо не движением головы, а быстрым взглядом, захватывающим сразу несколько секторов.

Я посмотрел вправо.

В верхней поверхности крыла, возле наружной пушки, зияла рваная дыра. Поток срывал с краёв листы обшивки. Металл дрожал. Вокруг пробоины расползлось чёрное пятно.

Я не видел силового набора и не мог понять, насколько повреждены лонжерон и тяги управления.

Но Канно понимал самолёты не как инженер.

Он чувствовал их.

Крыло ещё держало.

Пока.

В наушниках снова раздался голос:

— Канно первый! Ответьте!

Я ответил не сразу.

В кабине пахло горячим маслом, порохом и чем-то едким. Через повреждённое крыло в фюзеляж передавалась мелкая частая вибрация. Она шла через сиденье в позвоночник, и тело Канно различало в ней каждую новую ноту.

Самолёт не просто был повреждён.

Он продолжал разрушаться.

На высоте этого почти не было видно. Воздух казался чистым, небо — бездонным, море — спокойным. Только рваный край обшивки бился всё быстрее, и каждый удар отзывался в ручке управления.

Слева, выше меня, блеснуло крыло.

Истребитель снижался.

Я развернул голову и увидел «Сидэн-кай». Он подходил осторожно, выравнивая скорость. На мгновение его нос скрылся за рамой фонаря, потом машина появилась снова — уже рядом, немного выше повреждённого крыла.

Лётчик повернул голову ко мне.

Я увидел очки, маску и белую полосу шарфа.

Имени вспоминать не пришлось.

Хори Мицуо.

Ведомый.

Он посмотрел на дыру в крыле. Потом — на меня.

Его машина осталась рядом.

— Возвращайся в бой, — приказал я по радио.

Хори не ответил.

Только чуть приблизился.

Теперь между концами наших крыльев оставалось не больше нескольких метров. Его самолёт потряхивало в возмущённом потоке. Он рисковал столкнуться со мной, если повреждённая машина внезапно провалится вправо.

Я показал рукой вперёд.

Туда, где находились бомбардировщики.

Хори покачал головой.

Тогда я понял, что он не уйдёт.

Не потому, что не услышал приказ.

Не потому, что не оценивал опасность.

Он решил остаться.

В другое время я мог бы принять это за неопытность или за попытку совершить красивый поступок. На войне люди иногда прикрывают глупость словом «верность», потому что так легче объяснить две смерти вместо одной.

Но Хори не был мальчишкой.

Он видел повреждение.

Понимал, что может сделать рядом со мной, а чего не может.

Сопровождать до аэродрома.

Предупредить об атаке.

Показать направление.

Остаться свидетелем, если самолёт развалится над морем.

И всё равно не хотел уходить.

Я снова указал на противника.

Хори остался.

Тогда я поднял кулак.

Не как условный сигнал.

Я пригрозил ему.

Движение получилось настолько естественным, что я не сразу понял его смысл. Канно не умел долго уговаривать. Когда слов не хватало, он начинал давить характером. Иногда голосом. Иногда взглядом. Иногда обещанием собственноручно выбить из подчинённого дурь, если тот продолжит спорить.

Я показал кулак ещё раз и резко ткнул пальцем в сторону боя.

Убирайся.

Выполняй приказ.

Хори смотрел несколько секунд.

Я видел, как он колеблется.

И в эти секунды память Канно наконец прорвалась.

Не аккуратно, не по порядку.

Она пришла сразу — запахами, лицами, обрывками голосов и пустыми местами там, где прежде стояли люди.

⁂

Утром первого августа над Омурой висела влажная жара.

Она начиналась ещё до восхода солнца. Деревянные стены казарм впитали её за ночь и теперь отдавали обратно вместе с запахом пыли, старого пота и промокшей одежды. На москитной сетке сидело насекомое. Оно медленно двигало прозрачными крыльями, словно тоже не находило в себе сил взлететь.

Канно проснулся до команды.

Спал он мало.

В последние месяцы почти все спали мало, хотя причин у каждого хватало своих. Одних будили ночные тревоги. Другие прислушивались к далёкому гулу и пытались угадать, к какому городу идут американские самолёты. Третьи лежали с закрытыми глазами и делали вид, что не думают о тех, чьи места в казарме опустели.

Канно лежал на спине и смотрел в потолок.

Он не думал о поражении.

Не потому, что не понимал происходящего.

Он понимал.

Понимал лучше многих.

Для этого не требовалось читать сводки. Достаточно было видеть, сколько самолётов поднималось по тревоге раньше и сколько могло подняться теперь. Сколько опытных лётчиков садилось вечером за стол и сколько мест оставалось свободными. Сколько времени механики тратили, чтобы заставить двигатель работать ровно, и как часто исправную деталь снимали с одной машины, чтобы вернуть в строй другую.

Война подходила к концу не торжественными объявлениями.

Она заканчивалась пустыми койками, негодными свечами зажигания, перебоями в подаче горючего и фамилиями, которые дежурный больше не включал в расписание вылетов.

Канно видел всё это.

Но в его мире существовал порядок проще и жёстче общего положения на фронтах.

Если противник приближался — надо было взлетать.

Если взлетали его люди — он должен был быть впереди.

В этом не было ни стратегии, ни надежды выиграть войну.

Только обязанность, доведённая до инстинкта.

На аэродроме пахло травой, бензином и горячим металлом.

Тёмно-зелёные самолёты стояли в укрытиях. На бортах белели круги с красным солнцем. Механики работали без лишних разговоров. Один лежал под фюзеляжем, другой протирал руки ветошью, третий стоял на крыле, склонившись над открытой панелью.

Для меня это были японцы.

Для Канно — конкретные люди.

Он знал, кто из них спит по два часа, потому что третий день не может устранить перебои в моторе. Знал, чей младший брат служит в пехоте на Кюсю. Знал, кто недавно получил письмо из сгоревшего города и два вечера подряд сидел за мастерской, не отвечая никому.

Они кланялись командиру.

Но самолётам кланялись внимательнее.

Потому что командир мог простить ошибку.

Воздух — нет.

Обычная машина Канно, борт с номером пятнадцать, к вылету готова не была.

Он воспринял это плохо.

Не как начальник, которому испортили удобство.

Как лётчик, вынужденный доверить жизнь самолёту, чьи звуки и повадки он не знал до конца.

— Причина?

Механик ответил коротко.

Канно выслушал, посмотрел на открытую панель и больше не спрашивал.

Крик не сделал бы машину исправной.

Ему подготовили первую.

Резервный самолёт с номером ноль один.

Он обошёл