«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

class="p1">— Снаружи чистить надо.

— Не вылезать.

— Тогда вслепую.

Журавлёв показал:

— Через мой прибор вижу край стены. Орудие правее сарая.

Он не мог наводить пушку.

Но мог дать направление.

— Мельников, правее на полкорпуса. Коротко.

Танк двинулся.

Я смотрел через другой прибор. Узкий сектор. Искажённая картина.

Край сарая.

Снег.

Часть щита.

— Стой.

— Фугасным готов, — сказал Федотов.

Я навёлся почти по памяти.

Выстрел.

Стена сарая рухнула.

Из-за неё показалось орудие. Расчёт бросился в сторону.

Власов ударил вторым снарядом.

Пушку перевернуло.

— Готово, — передал он.

Не «я уничтожил».

Не «попал».

Просто:

— Готово.

Рота работала.

Я больше не обязан был видеть каждую цель.

Это было новым ощущением.

Командир, который пытается сам выиграть каждый бой, рано или поздно проигрывает роту.

Мы прошли через деревню.

Не быстро.

Дом за домом.

Пехота подтягивалась следом.

Сапёры проверяли дорогу.

Германцы отходили к Чисмене и дальше.

У одного двора лежал немецкий офицер. Рядом — карта, прижатая к снегу пустым магазином.

Журавлёв сказал:

— Забрать бы.

— Пехота подберёт.

— Там маршрут может быть.

— Мы не вылезаем.

Он повернул голову.

Понял.

Сегодня я не собирался покидать танк ни ради карты, ни ради трофея, ни ради раненого противника.

История говорила: Лавриненко погиб после боя, выйдя с докладом.

Значит, пока я внутри брони, смерть не должна была достать меня.

Удобная мысль.

Почти успокаивающая.

И почти наверняка ложная.

После Гряд дорога на Покровское казалась открытой.

Немцы отходили.

На снегу тянулись свежие следы танков и бронетранспортёров. Вдалеке двигались тёмные машины.

Главные силы ещё не подошли.

Радио работало с перебоями.

Власов остановился рядом.

Командир высунулся из люка:

— Ждём?

Федотов посмотрел на меня.

Тот самый вопрос.

Исторический.

Лавриненко не дождался главных сил.

Атаковал Покровское.

Этим решением вошёл в историю.

Этим же решением вышел к собственной смерти.

Можно было остановиться.

Дождаться.

Изменить день.

Немцы получат время.

Вкопают орудия.

Заминируют подходы.

Подтянут танки.

Займут каменные дома.

Люди, которые придут после нас, будут платить за моё желание прожить ещё несколько часов.

— Главные силы далеко? — спросил я.

Журавлёв слушал эфир.

— Точного нет. Говорят, движутся.

— Пехота?

— Подтягивается к Грядам.

Мельников сказал:

— Горючее есть. Дорога пока свободна.

Федотов:

— Если ждём — немцы закрепятся.

Все смотрели на меня.

Не на Лавриненко.

На человека, который должен принять решение сейчас.

Я мог сослаться на приказ.

На необходимость взаимодействия.

На отсутствие пехоты.

На плохую связь.

Все причины были настоящими.

Но дорога действительно была открыта.

Противник действительно отходил.

Промедление действительно стоило жизней.

Я понял, что даже зная конец, принимаю то же решение.

Не потому, что история заставляла.

Потому что обстановка заставляла.

— Не ждём, — сказал я. — Идём на Покровское.

Власов исчез в люке.

Я продолжил:

— Но одну машину оставляем наблюдать тыл. Громов, держишь шоссе. Если увидишь движение сзади — докладываешь сразу. Не геройствуешь.

— Понял.

— Дистанцию увеличить. В одну кучу не собираться. Журавлёв, слушай соседние позывные.

— Есть.

Федотов тихо произнёс:

— Значит, всё-таки идём.

— Идём.

— Ты знал, что пойдём?

— Нет.

Это была правда.

Я знал, что пошёл Лавриненко.

Но не знал, что снова выберу то же.

Покровское встретило нас огнём.

Не сразу.

Немцы позволили головным машинам войти в село.

Первая улица была пустой.

Вторая тоже.

Только открытые двери.

Брошенные ящики.

Остывающая печь в одном из домов.

Следы сапог.

Мельников сказал:

— Не нравится.

— Мне тоже.

— Слишком тихо.

Мы дошли до перекрёстка.

Тогда ударили.

Противотанковое орудие выстрелило из двора за каменной стеной.

Снаряд попал в машину позади нас.

Металлический удар.

Дым.

Танк остановился поперёк улицы.

Одновременно пулемёты открыли огонь из двух домов.

— В засаде! — крикнул Журавлёв.

— Вижу!

Я опустился к прицелу.

Ничего.

Только дым и стена.

— Где пушка?

— Справа! За колодцем!

Мельников резко довернул корпус.

Казённик пошёл в сторону.

Федотов отступил, удерживая снаряд.

— Стой!

Через прицел появился край щита.

— Фугасным!

— Уже!

Выстрел.

Каменная стена разлетелась.

Орудие осталось.

Немцы успели откатить его глубже во двор.

Второй выстрел ударил по нашей башне.

Не пробил.

Внутри осыпалась окалина.

Журавлёв вскрикнул.

— Цел?

— Цел!

— Назад на два корпуса!

Мельников вывел танк из сектора.

Власов ударил по дому с пулемётом.

Другой наш танк прикрыл повреждённую машину.

Немцы работали грамотно.

Орудие стреляло и откатывалось за стену.

Пулемёты заставляли пехоту держаться дальше.

Танк на дальней улице показался только на несколько секунд, дал выстрел и исчез за домами.

Они не защищали каждую постройку до последнего человека.

Задерживали.

Наносили удар.

Отходили на следующую позицию.

— Надо обойти двор, — сказал Мельников.

— Слева?

— Через огород. Забор деревянный. За ним низина.

— Мины?

— Могут быть.

Сапёров рядом не было.

Оставаться на улице означало ждать следующего попадания.

— Власов, подавляй стену. Мы обходим слева.

Т-34 пошёл через забор.

Доски треснули.

Гусеница раздавила поленницу.

Между домами было тесно. Ствол повернули вперёд.

Журавлёв стрелял из курсового пулемёта по окнам.

Не длинными очередями.

Три-пять выстрелов.

Пауза.

Следующая цель.

Мы вышли к низине.

Снег там был нетронутым.

Слишком ровным.

— Стой! — крикнул я.

Мельников остановил машину.

В нескольких метрах впереди из снега торчал тонкий колышек.

Мина?

Ограда?

Неизвестно.

— Назад.

— Пушка снова выйдет.

— Назад.

Мы потеряли минуту.

Власов продолжал стрелять.

Каменная стена осыпалась.

Немецкое орудие снова показалось.

Дало выстрел.

Снаряд попал в повреждённый танк и поджёг его.

Экипаж уже вышел.

Пламя поднялось над башней.

Федотов ударил кулаком по борту:

— Командир!

— Вижу.

Мы вернулись на улицу.

Прямой бой.

Без красивого обхода.

Иногда тактика заканчивалась там, где начиналось минное поле.

— Дымом прикрыть можете? — передал я пехоте.

Ответ пришёл с задержкой:

— Миномётчики ставят.

Перед двором начали рваться дымовые мины.

Белая завеса смешалась со снегом.

— Вперёд! Короткая остановка у колодца!

Мельников бросил танк вперёд.

Орудие противника выстрелило вслепую.

Снаряд прошёл над корпусом.

Мы достигли колодца.

— Стой!

Я увидел щит в дыму.

— Фугасным!

Федотов дослал.

Выстрел.

Вспышка.

Орудие опрокинулось.

Один расчётчик побежал к дому.

Пехотинец с нашей стороны выстрелил.

Человек упал возле крыльца.

— Дальше! — приказал я.

Покровское пришлось брать не одним ударом.

Мы выдавливали противника.

Двор за двором.

Улица за улицей.

Танки разрушали стены и подавляли огневые точки.

Пехота шла следом.

Сапёры проверяли проходы.

К полудню немецкие машины начали отходить к Горюнам.

Я видел их между деревьями.

Танки.

Бронетранспортёры.

Грузовики.

Уходили организованно.

Слишком организованно.

И всё равно мне показалось, что мы сломили их.

Это была ошибка.

Не в решении наступать.

В оценке противника.

Я решил, что он отступает, потому что не выдержал.

Он отступал, потому что уже готовил следующий ход.

Сообщение от Громова пришло обрывками.

— Первый… движение… шоссе… танки…

Журавлёв прижал наушники.

— Повтори! Третий, повтори!

Треск.

Чужой