«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

и один советский сапёр, всё ещё державший в руке белую ленту.

Наш Т-34 остановился за низкой каменной стеной.

Двигатель работал неровно.

Мельников слушал его.

— Что?

— Не нравится звук.

— Доедем до штаба?

— Если не стрелять в мотор.

Федотов сел на ящик укладки.

Впервые за весь бой.

Руки висели между коленями.

Пальцы были ободраны до крови.

— Сколько осталось? — спросил я.

— Мало.

Журавлёв держал в руках оборванный антенный провод.

— Радио не восстановлю быстро. Крепление разбито.

— Приём есть?

— Только треск. Передавать не можем.

Я посмотрел через люк.

Главные силы находились за селом.

Командный пункт полковника Черноярова — где-то впереди, за дорогой и низким насипом.

Доклад был необходим.

Германская группа разбита.

Часть машин ушла к лесу.

Один из маршрутов заминирован.

Наша повреждённая машина осталась у прохода.

Рота потеряла ещё один танк.

Нужно было сообщить, где противник может попытаться прорваться.

Можно было ждать связного.

Можно было послать Журавлёва.

Можно было остаться внутри.

Я знал, что будет дальше.

Знал точнее, чем положение на карте.

В этот момент на Горюны упала первая тяжёлая мина.

Разрыв прогремел за домами.

Столб дыма поднялся над крышей.

Потом вторая.

Ближе.

— Миномёты, — сказал Федотов.

— Тяжёлые, — добавил Мельников.

Немцы начали накрывать село.

Они потеряли позиции, но знали координаты.

Мины ложились вдоль дороги и возле домов.

Одна разорвалась за каменной стеной.

Осколки застучали по броне.

— Машину в укрытие, — приказал я. — За дом. Носом на выход.

Мельников повёл Т-34 назад.

Журавлёв сказал:

— Я сбегаю с докладом.

Слова прозвучали буднично.

Он уже собирал планшет.

Молодой.

Быстрый.

Радист.

Естественный выбор.

Я видел, как он бежит через снег.

Как мина падает возле насипа.

Как история принимает его вместо Лавриненко.

Нет.

Такой жизни я не хотел.

— Останешься.

— Товарищ старший лейтенант, радио не работает.

— Будешь ремонтировать.

— Я быстро.

— Нет.

Он нахмурился:

— Но донесение…

— Понесу сам.

В башне стало тихо.

Федотов медленно поднялся.

— Ты знал.

Не вопрос.

Я посмотрел на него.

Мельников тоже повернул голову.

Журавлёв держал планшет и ничего не понимал.

— Знал, чем закончится, — сказал я. — Не знал, почему пойду.

Федотов схватил меня за рукав:

— Тогда не ходи.

— Доклад нужен.

— Журавлёв добежит.

— Поэтому не пойдёт.

— Другого связного найдём.

— Пока найдём, обстановка изменится.

— Пусть изменится!

Он впервые кричал на командира.

Не от страха за себя.

За меня.

— Ты думаешь, если знаешь, где мина упадёт, обязан под неё лезть?

— Я не знаю, где она упадёт.

— Знаешь достаточно!

— Достаточно, чтобы не послать его.

Я показал на Журавлёва.

Тот побледнел.

— Командир, я не…

— Молчи.

Федотов не отпускал рукав.

— А мы?

— Что вы?

— Нас ты спросил? Может, нам проще рискнуть одним радистом, чем командиром роты?

Жёсткие слова.

Правильные.

Командир принадлежал не себе.

Его жизнь могла стоить больше для подразделения.

Но именно поэтому он не имел права спасать её чужой смертью, которую заранее ожидал.

— Роту примет Власов.

— Мне плевать, кто примет роту!

— А мне нет.

Федотов сжал ткань сильнее.

— Ты не Лавриненко сейчас.

Я замер.

Он не мог знать.

Но увидел достаточно.

— Что?

— Не знаю, кто ты. После того попадания стал другим. Смотришь иначе. Говоришь иногда будто чужой. Но для нас ты командир. Наш. Поэтому не имеешь права просто выйти и умереть, потому что тебе что-то привиделось.

Я почувствовал, как внутри поднимаются все имена.

Матиас.

Даулинг.

Феллерс.

Кэрфотт.

Тидрик.

Заппакоста.

Даллас.

Дональдсон.

Винклер.

Уэр.

Лимбер.

Лавриненко.

Бессонов.

Кто из них принимал решение?

Все.

Никто.

— Я не собираюсь умирать, — сказал я.

Федотов усмехнулся без радости:

— Ты это уже в письме написал.

За стеной разорвалась мина.

Танк качнуло.

С потолка посыпалась пыль.

— После залпа пойду, — продолжил я. — По воронкам. За насипом. Дождусь паузы.

— Я с тобой.

— Останешься в машине.

— Почему?

— Потому что если я не вернусь, ты должен вывести экипаж.

— Опять завещание.

— Приказ.

Он отпустил рукав.

Лицо стало пустым.

— Ты вернёшься.

— Постараюсь.

— Нет. Не постараешься. Вернёшься.

Я не смог обещать.

Миномётный огонь шёл сериями.

Три мины.

Пауза.

Пять.

Более длинная пауза.

Потом снова.

Я наблюдал из щели люка.

Маршрут до командного пункта:

за разрушенный дом;

вдоль каменной стены;

через две воронки;

к низкому насипу;

потом открытый участок дороги;

дальше здания, где должен находиться полковник Чернояров.

Около четырёхсот метров.

Не много.

В бою — отдельная жизнь.

Я написал основные сведения на листе.

Горюны заняты.

Противник отходит.

Часть танков ушла к северо-западу.

Проход через минное поле обозначен, одна машина повреждена.

Рота потеряла связь.

Боеприпасы ограничены.

Подписал.

Убрал бумагу под шинель.

Журавлёв смотрел.

— Товарищ старший лейтенант…

— Радио.

— Я уже…

— Ремонтируй.

Он опустил глаза к проводу.

Мельников не поворачивался.

Держал руки на рычагах.

Федотов стоял возле люка.

— Сейчас, — сказал он. — После следующего залпа будет пауза.

Он считал мины.

Тоже научился.

Первый разрыв.

Второй.

Третий.

Четвёртый ближе к дороге.

Пятый за домом.

Тишина.

Не настоящая.

Между залпами.

— Пошёл, — сказал я.

Федотов открыл люк.

Холод ворвался внутрь.

Я поднялся.

Над селом висел дым.

Снег падал мелко и почти горизонтально.

— Командир.

Я оглянулся.

Трое смотрели снизу.

Четыре сердца.

Одно собиралось выйти из брони.

— Не закрывайте люк, — сказал я. — Если вернусь, не хочу стучать.

Мельников выругался.

Федотов не улыбнулся.

Я спрыгнул.

Снег принял сапоги мягко.

Ноги после часов в танке плохо слушались. Колени дрожали.

Пригнулся.

Побежал к дому.

За стеной лежали немецкий солдат и наш пехотинец. Снег одинаково покрывал обоих.

Я не смотрел на лица.

Первая воронка.

Спустился.

Подождал.

Над головой прошёл миномётный шелест.

Сердце остановилось раньше тела.

Мина упала далеко справа.

Взрыв.

Земля посыпалась в воронку.

Я вспомнил Мервиль.

Мокрую траву.

Даулинга.

Тонкий звук летящей мины, который сначала узнаёт позвоночник.

Поднялся.

Побежал к следующему укрытию.

Не по прямой.

Короткими перебежками.

За насипом легли трое связистов. Один был ранен в ногу. Второй перевязывал. Третий держал катушку кабеля.

— Где Чернояров? — спросил я.

Он показал:

— За дорогой! Каменный дом!

— Обстреливает?

— Всю дорогу!

Я дождался нового разрыва.

Потом ещё одного.

Залп шёл левее.

Это не означало, что следующая мина не упадёт справа.

Миномёт не соблюдал ритм ради моего удобства.

Я перебежал к разрушенной ограде.

Осколки ударили по камням.

Один прошёл возле лица.

В воздухе пахло взрывчаткой, дымом и свежей землёй.

Доклад давил под шинелью.

Живой.

Целый.

Важный.

Можно было передать его любому связному здесь.

Сказать:

— Отнеси.

Я остановился.

Рядом лежал молодой красноармеец.

Он смотрел на меня.

Ждал.

Можно было отдать.

История бы изменилась.

Может быть.

Именно в этот момент я понял, почему должен дойти сам.

Не только из-за Журавлёва.

Не