«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

только из-за риска.

Я знал обстановку.

Знал, где немецкие танки ушли.

Знал, какой проход остался свободным.

Знал, какая машина повреждена.

На вопросы командира связной не ответит.

Доклад был не листом бумаги.

Он был тем, что оставалось в голове человека, который провёл роту через бой.

Я побежал дальше.

До дороги оставалось двадцать метров.

Открытое место.

Слева горел дом.

Справа низкий насип.

За дорогой — каменная постройка.

Люди входили и выходили.

Командный пункт.

Почти дошёл.

Я лёг за насипом.

Ждал.

Первая мина прошла высоко.

Упала за деревней.

Вторая ближе.

Третья разорвалась у дороги.

Снег, камни и осколки поднялись.

Я прижал лицо к земле.

В ушах снова появился тонкий писк.

Когда поднял голову, мир был приглушённым.

Люди двигались без звука.

Один человек махал мне из-за дороги.

Я видел рот:

— Давай!

Не слышал.

Можно было ждать следующей паузы.

Можно было вернуться.

Можно было лежать здесь до конца обстрела.

Но немецкие танки уходили.

Главные силы должны были знать направление сейчас.

Я поднялся.

Побежал через дорогу.

Сапоги скользили.

Снег казался слишком белым.

На середине услышал шелест.

Не громкий.

Почти ласковый.

Тот же, что у Мервиля.

Тот же, что преследовал меня через время.

Я не стал искать мину глазами.

Бросился к земле.

Успел.

Мина упала за насипом.

Не рядом.

Достаточно далеко, чтобы выжить.

Достаточно близко, чтобы осколок нашёл щель между случайностями.

Удар пришёл под левую лопатку.

Не боль.

Сначала толчок.

Будто кто-то ударил сзади кувалдой.

Тело бросило вперёд.

Лицо вошло в снег.

Воздух вышел.

Я попытался вдохнуть.

Не получилось.

Руки ещё работали.

Подтянулся.

Доклад остался под шинелью.

Каменный дом был впереди.

Десять метров.

Может быть, пятнадцать.

Я пополз.

Левая рука не слушалась полностью.

Правая цеплялась за снег.

За спиной стало тепло.

Слишком тепло для зимы.

Кровь.

Люди бежали ко мне.

Один из них был офицером.

Другой — санитаром.

Но я смотрел назад.

К танку.

Он стоял за домами, почти скрытый дымом.

Люк оставался открытым.

Как я приказал.

Из него показался Журавлёв.

Потом Мельников выбрался через свой люк.

Федотов выпрыгнул последним.

Все трое побежали.

Мельников первым.

Широкий, тяжёлый.

Журавлёв за ним, всё ещё державший танковый шлемофон в руке, будто связь могла понадобиться и здесь.

Федотов не надел перчатки.

Бежал с окровавленными пальцами.

Все трое были живы.

Значит, я всё-таки успел сделать главное.

Не пятьдесят два танка.

Не Горюны.

Не наградной лист.

Три человека бежали ко мне по снегу.

Живые.

Я попытался подняться.

Тело не подчинилось.

Офицер возле командного пункта опустился рядом:

— Лавриненко!

Полковник Чернояров.

Имя пришло из памяти.

Я полез под шинель.

Пальцы нашли бумагу.

Передал.

Он взял лист, но смотрел не на него.

— Санитара!

— Горюны… — произнёс я.

Голос вышел тихим.

Почти без звука.

— Взяты, — сказал полковник. — Знаю. Лежи.

Он не знал всего.

— Танки… ушли… северо-запад…

Чернояров наклонился ближе.

— Слышу.

— Проход… один… машина…

Воздух закончился.

Я вдохнул.

В груди что-то захрипело.

Федотов упал на колени рядом.

— Командир!

Он перевернул меня осторожно.

Увидел кровь.

Лицо изменилось.

— Санитар! Быстро!

Мельников стоял над ним, сжав кулаки.

Журавлёв держал шлемофон.

Из наушников доносился треск.

Связь снова работала.

Слишком поздно.

Или вовремя.

Я не знал.

— Ты вернёшься, — сказал Федотов.

Повторял приказ, который дал мне сам.

— Слышишь? Вернёшься.

Хотел ответить.

Сказать, что приказ плохой, если его нельзя выполнить сквозь двигатель, выстрелы и кровь.

Губы не слушались.

Писк в ушах становился тише.

Вместе с ним исчезали остальные звуки.

Журавлёв что-то кричал в шлемофон.

Мельников звал носилки.

Чернояров читал доклад.

Федотов держал мою руку.

Я чувствовал только его пальцы.

Третье сердце.

То, которое осталось от первого экипажа.

Рядом били ещё два.

Новый экипаж.

Они уже умели жить без меня.

Именно этому я учил их.

Именно этого не хотел увидеть.

Снег падал на лицо.

Не таял.

Тело остывало быстрее земли.

Я вспомнил броню Т-72 под августовским солнцем.

К ней нельзя было прикоснуться голой рукой.

Потом холодный Т-34 утром девятнадцатого ноября.

Четыре человека, которые ещё не были экипажем.

Бедного за рычагами.

Шарова возле радиостанции.

Сахар на столе.

Письмо:

«Погибать не собираюсь».

Смерть не обиделась на обещание.

Просто дождалась своего дня.

Федотов наклонился:

— Командир!

Я видел его губы.

Не слышал.

Попытался сказать:

— Выполнено…

Воздуха не хватило.

Возможно, слово осталось внутри.

Доклад лежал в руках полковника.

В нём было написано:

Горюны взяты.

Противник отходит.

Дорога для главных сил открыта.

Этого должно было хватить.

Над снегом снова появился тонкий шелест летящей мины.

Я больше не боялся открыть глаза.

Потому что уже знал:

где бы они ни открылись в следующий раз, эти трое останутся здесь.

Живыми.

Потом не стало ни снега.

Ни боли.

Ни восемнадцатого декабря.

Глава 9. Канно первый

1 августа 1945 года

Воздушное пространство западнее острова Якусима, к югу от Кюсю

343-й кокутай Императорского флота Японии, 301-й истребительный хикотай «Синсэнгуми»

Капитан-лейтенант Наоси Канно

Командир 301-го истребительного хикотая

В этот раз я не открыл глаза.

Они уже были открыты, когда в правом крыле что-то ударило так, словно по самолёту с размаху врезали железной балкой.

Вспышки я не увидел.

Сначала был удар.

Потом — треск металла, короткий глухой взрыв и рывок вправо, от которого плечо врезалось в борт кабины. Ручка управления дёрнулась в ладони. Небо опрокинулось. Там, где секунду назад темнел строй тяжёлых бомбардировщиков, показалось море — далёкое, синее, почти неподвижное.

Самолёт начал заваливаться на крыло.

Я потянул ручку влево.

Не рассуждая.

Не вспоминая, где элероны, чем управляются закрылки и сколько усилия выдержит повреждённая плоскость.

Тело уже знало.

Левая рука убрала газ. Ноги надавили на педали. Правая удержала машину от переворота. Движения были точными, быстрыми и совершенно чужими.

В наушниках трещало.

Кто-то кричал.

Я не понимал слов — и одновременно понимал каждое.

— Первый! Канно первый!

В рот давила резина кислородной маски. Воздух имел слабый металлический привкус. Перед глазами дрожал прицел. Стрелка высотомера показывала около шести тысяч метров. Двигатель работал неровно, но работал. Самолёт слушался, хотя всё время пытался опустить правое крыло.

Мой большой палец нашёл кнопку передачи.

— Разрыв ствола, — сказал я по-японски. — Я — Канно первый.

Собственный голос прозвучал в наушниках хрипло и зло.

Первые слова произнёс не я.

Я только закончил фразу.

На несколько секунд мир раздвоился.

Я знал, что меня зовут Александр Бессонов.

Знал Брестскую крепость, американский берег, горящий танк, лица людей, которым обещал написать домой.

И одновременно знал другое.

Справа — Якусима.