«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

Так делали многие опытные пилоты, хотя вокруг находились люди, отвечавшие за каждую гайку. Не из недоверия к механикам. Просто между подписью о готовности и первым толчком двигателя существовала разница, которую чувствовал только тот, кому предстояло поднять машину в воздух.

Канно провёл ладонью по кромке крыла.

Посмотрел на створки, колёса, винт.

Задержался возле правой плоскости.

Четыре пушки давали «Сидэн-каю» силу, которой не имели ранние японские истребители. Короткая очередь могла разорвать крыло, разбить двигатель, превратить кабину противника в металлическое решето.

Но оружие не знало, на чьей стороне оно стоит.

Снаряд мог застрять.

Взрыватель — сработать раньше времени.

Ствол — не выдержать.

Механики проверили всё, что могли проверить на земле.

Канно принял самолёт.

Он не знал, что через несколько часов правая пушка станет опаснее американских пулемётов.

Никто не знал.

Именно поэтому война оставалась войной, а не задачей с заранее известным ответом.

Перед вылетом лётчики собрались ненадолго.

Не было длинной речи.

Люди, пережившие много боёв, редко нуждаются в словах о мужестве. Они хотят знать высоту, направление, численность противника, порядок атаки и место сбора.

Канно говорил быстро.

Тяжёлые бомбардировщики шли плотно. Их оборонительный огонь перекрывал пространство вокруг строя. Заходить сзади и долго висеть на одной линии означало подарить себя стрелкам.

Атаковать следовало сверху.

Набрать преимущество по высоте.

Перевернуть машину.

Пойти вниз почти отвесно.

Открыть огонь с короткой дистанции и пройти через строй, пока стрелки не успели перенести прицел.

На земле это звучало просто.

В воздухе требовалось направить самолёт прямо на тяжёлую машину, ощетинившуюся пулемётами, удерживать её в прицеле, когда навстречу летят трассы, а затем выйти из пикирования в тот момент, когда расстояние между жизнью и столкновением уже почти не различается.

Эту атаку Канно знал.

Не только как схему.

Он чувствовал её всем телом.

Момент переворота.

Тяжесть ремней.

Давление в висках.

Растущий силуэт бомбардировщика.

Блеск остекления.

Белые лица людей за ним.

Пульсирующие огни выстрелов.

Потом — короткое нажатие на гашетки и удар четырёх пушек, от которого самолёт замедлялся в воздухе.

Канно входил в такие атаки не потому, что не боялся.

Человек, не понимающий опасности, не смог бы рассчитать выход.

Он знал, что противник сделает с ним, если получит ещё одну секунду.

И потому забирал эту секунду себе.

Бессонов увидел десятки атак, но ни одной законченной картины.

Крыло В-24, закрывшее весь прицел.

Огонь из боковых установок.

Трассы, расходящиеся вокруг кабины.

Винт американского самолёта, на мгновение ставший почти неподвижным.

Чёрный дым.

Огромный стабилизатор, прошедший так близко, что казалось — по нему можно ударить ладонью.

И лица своих лётчиков после возвращения.

Кто-то улыбался.

Кто-то возбуждённо показывал руками, как загорелась вражеская машина.

Кто-то молча пил воду.

Кто-то стоял у карты и доказывал, что видел падение.

В победах всегда было меньше ясности, чем в потерях.

Вражеский самолёт мог уйти с дымом, снизиться и вернуться на базу. Две японские машины могли стрелять по одной цели и обе заявить её. Бомбардировщик исчезал в облаке, и никто не знал, упал ли он в море.

Свой человек либо возвращался, либо нет.

Тут ошибок почти не случалось.

Канно помнил не число сбитых самолётов.

Он помнил лица тех, кто после боя не ответил в эфире.

Они появлялись в памяти без порядка.

Сугита.

Муто.

Осибути.

Другие.

Слишком многие.

Людей исчезало больше, чем успевало закрепиться их отсутствие. Вчера ты ещё различал голос человека в общем шуме. Сегодня другой пилот получал его место в строю. Через неделю кто-то произносил фамилию, и на мгновение становилось непонятно, жив тот или уже нет.

Канно не любил показывать эту растерянность.

Он мог ругаться.

Мог смеяться.

Мог наброситься на человека за ошибку.

Мог грозить механику, офицеру или собственному ведомому.

Но хуже всего переносил момент, когда после посадки нужно было считать вернувшихся.

Тогда его лицо становилось неподвижным.

Подчинённые замечали это и старались не смотреть прямо.

Не из страха.

Они понимали, что командир снова решает, кого отправил неправильно, кому не дал нужной высоты, чью опасность заметил слишком поздно.

Не каждая смерть была его виной.

Но Канно не умел делить ответственность на удобные части.

Он был командиром.

Этого ему хватало.

⁂

Память показала мне Канно не таким, каким его могли описать в донесении.

Не списком побед.

Не прозвищем.

Не фотографией молодого офицера возле самолёта.

Он был тяжёлым человеком.

Резким.

Вспыльчивым.

Иногда несправедливым в первые секунды и способным исправить несправедливость только позже, когда гнев уже проходил.

Он требовал от других почти столько же, сколько от себя, а это редко делает жизнь рядом с командиром спокойной.

Его нельзя было назвать добрым в обычном смысле.

Но, когда раненый подчинённый пытался вернуться к полётам раньше времени, Канно запрещал.

Когда у ведомого начинал барахлить самолёт, Канно оставался рядом дольше, чем позволяла осторожность.

Когда его люди попадали в неприятности на земле, он мог сперва выругать их, а потом встать между ними и теми, кто пришёл их забирать.

Его забота редко была похожа на заботу.

Она выглядела как приказ.

Как угроза.

Как ругань, за которой человек внезапно обнаруживал, что командир уже решил его проблему.

Именно поэтому Хори не уходил.

Он не сопровождал повреждённый самолёт из-за слепого поклонения.

Он возвращал долг.

Не конкретный.

Не записанный.

Тот, который накапливается, когда командир раз за разом идёт туда, куда отправляет остальных.

Я понял, почему в памяти возникла стая.

Слово было не японским.

Моим.

Из другой жизни.

Из других гор.

Среди этих лётчиков не было ручных животных, привыкших ждать движения вожака. Каждый из опытных мог сам увидеть цель, сам провести атаку и сам выбраться из-под огня. Некоторые воевали дольше Канно. Некоторые имели собственные победы и собственный авторитет.

Слабый человек не удержал бы их рядом с собой.

Они признавали Канно не потому, что он громче кричал.

Он был признан среди хищников.

В воздухе Канно первым замечал изменение строя противника.

Первым понимал, где образуется разрыв.

Первым бросал машину вниз.

И, когда атака рассыпалась на отдельные схватки, часть его внимания всё равно оставалась сзади — там, где мог отстать ведомый.

В нём жил хищник.

Но хищник, отвечавший за свою стаю.

Цена такого характера была проста.

Вожак первым входил под огонь.

И почти никогда не соглашался выйти первым.

⁂

Хори всё ещё держался рядом.

В реальном времени прошло не больше нескольких секунд.

Для меня — целая жизнь.

Я увидел в его лице не подчинённого, нарушающего приказ, а человека, который уже слишком часто