«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

Американский истребитель, пытающийся уйти вверх.

Канно понимал, что тот потерял скорость, ещё до того, как нос противника начал опускаться.

Короткий разворот.

Упреждение.

Огонь.

Куски обшивки, сорванные с крыла.

Другая машина, уходящая к облакам.

Тяжёлый бомбардировщик, чей стрелок продолжал вести огонь, хотя мотор уже дымил.

Лётчики противника не были декорацией для японской храбрости.

Они умели воевать.

Держали строй.

Прикрывали друг друга.

Пользовались численным преимуществом без стыда, потому что на войне преимущество не оскорбление, а результат работы заводов, штабов, аэродромов и сотен тысяч людей.

Их новые пилоты получали больше топлива для подготовки.

Их повреждённые машины чаще возвращались на оборудованные базы.

За потерянным самолётом приходил другой.

За погибшим лётчиком — обученная замена.

Япония отвечала на это характерами отдельных людей.

Характер мог выиграть атаку.

Иногда — бой.

Но он не производил бензин.

Не выплавлял алюминий.

Не возвращал погибших инструкторов.

Не давал молодому лётчику лишних ста часов подготовки.

Канно знал это без цифр.

Каждый раз, когда в строй входил новичок, он видел не только человека.

Видел, сколько ему не успели дать.

Парень мог быть смелым.

Мог иметь хорошее зрение и лёгкие руки.

Но между ним и американским пилотом иногда стояли десятки учебных полётов, которых не было.

Канно не мог создать эти часы.

Он мог только поставить новичка рядом с опытным.

Показать один раз.

Отругать за ошибку.

Заставить повторить.

И в бою войти первым, чтобы противник сначала посмотрел на него.

Жёлтые полосы на его обычном самолёте были не украшением.

Они делали командира заметным.

Свои видели, где он.

Противник тоже.

В этом была и польза, и опасность.

Вожак должен быть виден стае.

Даже когда охотник видит его первым.

Но сегодня подо мной был не пятнадцатый.

Резервный ноль один не нёс привычного знака так, как машина Канно.

В последнем бою он оказался менее заметным для врага и чужим для собственного тела.

Иногда смерть не выбирает символы.

Она приходит через обычную техническую неисправность в чужом самолёте.

⁂

Вибрация усилилась.

Я посмотрел на правое крыло и увидел, что один из рваных листов обшивки исчез. Его сорвало потоком. Дыра стала больше. Внутри мелькала тёмная конструкция.

Крыло держалось.

Но теперь я чувствовал, как оно изгибается иначе.

Не сильно.

На несколько миллиметров.

Для земли это было бы незаметно.

В воздухе несколько миллиметров могли стать началом конца.

Я уменьшил обороты.

Нос начал опускаться.

Скорость падала медленно.

Правое крыло пошло вниз.

Я добавил газ.

Машина выровнялась, но мотор отозвался грубым рыком, и повреждённая плоскость снова задрожала.

Так не долететь.

Эта мысль была моей.

Канно внутри меня не согласился.

Он не формулировал возражение. Его руки продолжали искать режим. Чуть изменить курс. Чуть уменьшить нагрузку. Найти высоту, на которой воздух поможет. Не делать резких движений.

Он продолжал пилотировать.

Пока самолёт отвечал хотя бы на одну команду, Канно не признавал его потерянным.

В этом он был сильнее меня.

Я привык оценивать задачу и принимать неизбежное.

Канно не принимал неизбежное, пока оно не происходило.

Возможно, именно поэтому он столько раз возвращался.

Возможно, поэтому сегодня зашёл слишком далеко.

В наушниках стало тише.

Бой уходил в сторону.

Голоса появлялись реже. Некоторые звучали далеко, через помехи. Кто-то назвал точку сбора. Кто-то сообщил о повреждении. Я услышал голос Хори, но не разобрал слов.

Он был жив.

Пока.

Мне захотелось ответить ему отдельно.

Сказать, что он правильно выполнил приказ.

Сказать, чтобы не возвращался.

Сказать что-нибудь, после чего ему не пришлось бы годами спрашивать себя, должен ли был он остаться рядом.

Но в военном эфире не существовало места для таких объяснений.

Там говорили о высоте, направлении и противнике.

Человеческое оставалось между словами.

Я нажал кнопку.

— Всем… благодарю за совместную службу.

Фраза прозвучала слишком спокойно.

Не так, как я ожидал.

Канно не прощался торжественно.

Он докладывал.

Так же, как докладывал о цели, неисправности или сборе группы.

Я добавил:

— Я — Канно первый.

Отпустил кнопку.

В эфире кто-то сразу заговорил, но помеха разорвала ответ.

Я больше не передавал.

Не потому, что сказать было нечего.

Слишком многое нельзя было передать словами.

Спасибо, что шли за мной.

Простите тех, кого я не вернул.

Не тратьте самолёты зря.

Не оставайтесь рядом с падающим командиром только потому, что он был вашим командиром.

Возвращайтесь.

Садитесь.

Считайте живых.

Всё это уместилось в нескольких обычных словах.

Возможно, остальные услышали только позывной.

Иногда этого достаточно.

⁂

Справа снова блеснуло.

Теперь ближе.

Я повернул голову.

На фоне солнца прошёл силуэт самолёта.

Узкие крылья.

Быстрое движение.

Он исчез прежде, чем я успел определить тип.

Я потянул машину влево.

Резче, чем позволял себе раньше.

Правое крыло провалилось.

Горизонт встал почти вертикально. Море поднялось сбоку. Ремни впились в плечи.

Я дал противоположную педаль, двинул ручку, добавил газ.

«Сидэн-кай» начал выходить.

На мгновение.

Потом в крыле что-то хрустнуло.

Не громко.

Я скорее почувствовал звук через конструкцию.

Самолёт перестал отвечать как единое целое.

Правая плоскость ещё находилась на месте, но часть её жила отдельно. Поток поднимал и отпускал повреждённый участок. Каждый толчок менял крен.

Я прекратил бороться резко.

Любое сильное движение теперь могло закончить разрушение.

Нос смотрел вниз.

Высота уменьшалась.

Скорость росла.

Море приближалось.

Я убрал газ.

Попытался вывести самолёт в пологое снижение.

Ручка шла тяжело.

Левая рука дрожала от напряжения. По спине тек пот, хотя на высоте было холодно. Кислородная маска мешала дышать. Хотелось сорвать её, но тело Канно не позволило.

Он продолжал работу.

Не молитву.

Не поиск красивого финала.

Работу.

Выравнивал.

Проверял.

Считал.

Отмечал направление ветра по облакам.

Искал в море судно.

Оценивал, можно ли посадить машину на воду так, чтобы повреждённое крыло не зацепилось первым.

Я не знал, выпустится ли фонарь.

Не знал, выдержит ли фюзеляж.

Не знал, придёт ли кто-нибудь к месту падения.

Но пока существовала последовательность действий, мы её выполняли.

Канно и я.

Два человека в одном теле.

Он не уступал мне место полностью.

И впервые я был этому рад.

Без его рук я не продержался бы и минуты.

Без моего страха перед бессмысленной смертью он, возможно, снова повернул бы к противнику.

Мы не спорили.

Времени на спор не осталось.

Самолёт снижался сквозь редкие облака.

На мгновение всё стало белым. Кабину окутала влажная мгла. По стеклу побежали капли. Море исчезло.

В облаке стало легче.

Не видеть землю иногда проще.

Но там же исчез горизонт. Приборы задрожали перед глазами. Повреждённая машина пыталась затянуть себя в