«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

class="p1">Выходил из горящих машин.

Стоял под противотанковым огнём.

И погиб пешком, с докладом, когда бой уже считался законченным.

— Выступление восемнадцатого, — продолжил офицер. — До рассвета быть готовыми.

Восемнадцатого.

Завтра.

Я смотрел на карту.

Гряды.

Покровское.

Горюны.

Тридцать восемь километров до Волоколамска.

Одна ночь до смерти.

— Вопросы есть? — спросил офицер.

Вопрос был один.

Можно ли пережить день, в который ты уже однажды умер в чужой истории?

Я мог не выходить из танка.

Передать донесение через связного.

Изменить маршрут.

Не идти к штабу.

Не приближаться к Горюнам.

Но что изменится вместе с этим?

Кто пойдёт вместо меня?

Кто окажется под той миной?

История не обещала, что спасённая жизнь исчезнет из её счёта.

Она могла просто вписать другое имя.

— Товарищ старший лейтенант? — офицер смотрел на меня.

Я понял, что остальные ждут.

— Вопросов нет.

Совещание закончилось.

Командиры начали расходиться.

Федотов догнал меня у выхода:

— Что там?

— Волоколамск.

— Это слышал. С тобой что?

Я вышел наружу.

Мороз усилился.

Снег скрипел под сапогами.

Танки стояли в темноте. Между ними двигались люди. Проверяли топливо, боеприпасы, буксирные тросы.

Наш Т-34 был почти неразличим возле деревьев.

Мельников находился у моторного отделения.

Журавлёв возился с кабелем.

Обычная подготовка.

Последняя.

Я подошёл к машине.

Положил руку на холодную броню.

Федотов стоял рядом.

— Ты знаешь что-то, — сказал он.

Это не было вопросом.

— Знаю.

— Что?

Я посмотрел на него.

Хотел сказать правду.

Что завтра Дмитрий Лавриненко должен погибнуть.

Что Федотов, возможно, останется жив.

Что спустя десятилетия имя Лавриненко будут печатать в книгах, а имена его экипажей часто оставлять в примечаниях.

Что вся эта ночь уже закончилась в истории.

Но для Федотова она только начиналась.

— Завтра будет тяжело, — сказал я.

Он выругался:

— Для этого не надо быть пророком.

— Не надо.

— Тогда спи.

— Не смогу.

— Всё равно ложись. Танку без разницы, спал командир или нет. А ошибаться будет человек.

Он ушёл к машине.

Я остался.

Над деревней не было звёзд.

Низкие облака отражали далёкие пожары.

Где-то на западе глухо работала артиллерия.

Один выстрел.

Пауза.

Следующий.

Я слушал приближающийся бой.

До Волоколамска оставалось тридцать восемь километров.

До смерти Дмитрия Лавриненко — одна ночь.

Глава 8. Последний доклад

18 декабря 1941 года

Гряды — Чисмена — Покровское — Горюны

Волоколамское направление

1-я гвардейская танковая бригада

Я не спал.

К четырём утра перестал даже пытаться.

Лежал под брезентом рядом с танком, слушал, как ветер трёт сухой снег о броню, и ждал, когда чужая история догонит человека, который уже знал её конец.

Рядом дышал Федотов.

Тяжело, с коротким посвистом. После Крюкова левым ухом он слышал хуже и во сне иногда поворачивал голову, словно пытался поймать далёкий голос.

Под моторным отделением тихо стучал инструмент. Мельников не спал тоже. В темноте он проверял машину на ощупь, будто Т-34 был больным животным, которое нельзя будить резко.

Журавлёв сидел внутри у радиостанции.

Из открытого люка доносились треск помех и его приглушённое бормотание:

— Первый… первый… проверка связи…

Я знал этот день.

Восемнадцатое декабря.

Гряды.

Покровское.

Горюны.

Миномётный обстрел.

Доклад.

Осколок.

Когда человек знает, откуда придёт смерть, ему кажется, что всё остальное становится простым.

Не выходи из танка.

Не иди к командному пункту.

Передай донесение по радио.

Отправь связного.

Выбери другую дорогу.

Пережди обстрел.

Пять простых решений.

Каждое могло спасти Дмитрия Лавриненко.

И каждое могло поставить на его место другого человека.

Я закрыл глаза.

Сразу увидел мокрый песок Омахи.

Молодой солдат с разбитым подбородком полз к насыпи. Девять раз я находил его в чужом теле. Девять раз толкал вперёд.

Теперь у меня было три человека.

Федотов.

Мельников.

Журавлёв.

Можно было остаться внутри брони и сказать младшему:

— Сбегай с донесением.

Он бы побежал.

Не потому, что не боялся.

Потому что командир приказал.

Осколку было всё равно, чьё имя стоит в учебнике.

Я открыл глаза.

Над краем брезента серело небо.

До рассвета оставалось мало.

— Не спишь? — спросил Федотов.

— Сплю.

— Тогда храпишь глазами.

Он перевернулся на спину.

Несколько секунд смотрел в темноту.

— Ты нас к бою готовишь или к жизни без тебя?

Я не ответил.

— Вчера Журавлёва гонял по позывным. Мельникову объяснял, куда выводить роту, если связь с твоей машиной пропадёт. Мне рассказал, как передавать командование.

— Правильно рассказал?

— Правильно.

— Тогда в чём вопрос?

Федотов повернул голову ко мне:

— В том, почему именно сейчас.

Снег шуршал по брезенту.

Где-то в стороне коротко завёлся двигатель и сразу заглох.

— Сегодня может погибнуть любой, — сказал я.

— Это я с июня знаю.

— Значит, и вопросы лишние.

— Нет. Если погибнуть может любой, ты учишь всех всегда. А ты учишь нас так, будто знаешь, кто именно.

Я посмотрел на его лицо.

В темноте виднелась только светлая полоска повязки возле уха.

— Если узнаешь, что завтра умрёшь, что будешь делать?

Федотов немного подумал.

— Не поверю.

— А если поверишь?

— Высплюсь.

Я невольно усмехнулся.

— Серьёзно.

— Я серьёзно. Не хочу помирать уставшим.

Он сел, натягивая шлемофон.

— А потом сделаю работу. Потому что если не сделаю, значит, зря не спал.

Федотов откинул край брезента.

Холод ворвался внутрь.

— Подъём, командир. Твоя смерть подождёт. Мельников уже ругается.

Машины стояли вдоль лесной дороги.

Тёмные силуэты под снегом и редкими ветками.

Люди двигались между ними без лишних голосов. Подносили боеприпасы. Проверяли тросы. Закрепляли имущество. Сапёры складывали на санки миноискатели, щупы и белые ленты для обозначения проходов.

Ночь ещё держалась, но снег уже отражал слабый свет неба.

Мельников лежал под левой гусеницей.

Наружу торчали сапоги.

— Живой? — спросил я.

— Пока не завели, — ответил он снизу.

Через секунду вылез.

Усы покрылись инеем.

— Левая натянута. Правая тоже. Масло есть. Горючего могло быть больше.

— Сколько пройдём?

— Если никто не прострелит бак — достаточно.

Журавлёв показался из люка:

— Связь со штабом есть. С соседями тоже. Иногда пропадает второй позывной.

— Перед боем проверишь ещё раз.

— Уже два раза.

— Проверишь третий.

Он хотел сказать что-то, но передумал.

Федотов заглянул в башню:

— Боекомплект полный. Фугасные ближе. Бронебойные по правому борту.

Я поднялся на броню.

Положил карту на моторную крышу.

Командиры машин подошли ближе.

Власов — с уже зажившим порезом на лбу.

Громов — молчаливый, как всегда.

Ещё двое командиров из роты.

Сапёрный лейтенант развернул свою схему.

— Выходим на Гряды через этот участок. Здесь проверенный проход. Ширина — на одну машину. Не разъезжаться. Если головная остановилась, остальные стоят.

— А если по головной открыли огонь? — спросил Власов.

— Стоят.

— Хорошая мишень.

— За