«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

class="p1">Я знал всё это.

И всё равно продолжал.

Потому что впереди немецкая линия колебалась.

Потому что остановиться означало признать, что новый урок я тоже понял неправильно.

Слева мелькнула фигура.

— Пехота! — крикнул Журавлёв.

Курсовой пулемёт ударил.

Пули прошили забор.

Немец исчез.

Впереди на дороге лежала телега.

Мельников начал обходить.

— Стой! — сказал Федотов.

Не крикнул.

Именно поэтому я услышал.

— Что?

— Справа.

Я повернулся.

Через прицел ничего.

Из башни — только край двора.

Журавлёв закричал:

— У гусеницы!

Человек возник почти вплотную к борту.

Немецкий солдат.

Белая маскировочная накидка.

В руках связка гранат или подрывной заряд.

Он подполз из-за забора в мёртвой зоне.

Орудие не могло достать его.

Курсовой пулемёт не имел нужного угла.

— Право! Резко право! — приказал я.

Мельников уже тянул рычаг.

Танк дёрнулся.

Правая гусеница замедлилась.

Левая протолкнула корпус вперёд.

Машина начала разворачиваться, ломая забор.

Немец бросился назад.

Журавлёв стрелял короткими очередями.

Пули били в землю.

Человек исчез под рухнувшими досками.

В тот же момент сверху на броню упала граната.

Ударилась.

Покатилась.

Федотов увидел её через открытый люк.

— Граната!

Я захлопнул крышку.

Взрыв ударил по башне.

Танк вздрогнул.

Осколки застучали по броне.

Внутри погас свет.

Журавлёв закричал.

— Все целы?

— Цел!

— Цел! — ответил Мельников.

Федотов ругался.

— Что?

— Ухо.

Кровь шла из-под шлемофона.

Граната не пробила броню.

Но ударила по открытому пространству возле люка.

Ещё одна могла попасть внутрь.

Снаружи по танку застучали пули.

Германская пехота открыла огонь по приборам и щелям.

Власов по радио кричал:

— Первый! Справа противник! В дворах!

Голос прерывался.

— Пехота где? — спросил я.

— Отстала! Нас отсекли огнём!

Вот оно.

Не неожиданность.

Последствие.

Я сам привёл танки туда, где им некого было прикрывать.

Мельников сказал:

— Назад надо.

Впереди ещё отходили немцы.

Я видел дым.

Знал, что за следующими домами может быть новая позиция.

Если продолжим, возможно, прорвёмся.

Возможно.

А если нет — нас остановят в узкой улице.

Подобьют головную машину.

Остальные не смогут развернуться.

Пехота не придёт.

Я вспомнил засаду из предыдущей главы.

Тогда ждал слишком долго.

Теперь пошёл слишком быстро.

Человек легко учится на собственной ошибке.

Труднее понять, что исправление тоже может стать ошибкой.

— Назад, — приказал я. — По одному. Власов первый. Громов прикрывает. Мы последними.

Федотов повернулся:

— Командир…

Он ожидал, что я продолжу.

— Назад.

Журавлёв передал приказ.

Мельников начал сдавать.

Узкая улица не позволяла развернуться.

Танк шёл задним ходом.

Механик почти не видел дорогу.

Я поднял крышку люка на несколько сантиметров.

В щель ворвался дым.

Слева двигалась фигура.

Журавлёв ударил из пулемёта.

Немцы бросали гранаты из-за заборов, но теперь мы знали, где их ждать.

Громов остановился на перекрёстке и бил осколочными по дворам.

Власов вышел первым.

Мы отходили медленно.

Слишком медленно.

Каждые несколько метров Мельников спрашивал:

— Левее?

— Левее.

— Яма сзади.

— Правее.

Командир снова стал глазами механика.

Не наводчиком.

Не историком из будущего.

Просто человеком, который должен вывести машину из улицы, куда сам её завёл.

У перекрёстка немецкое противотанковое орудие открыло огонь.

Снаряд прошёл мимо и ударил в дом.

Стена рухнула на дорогу.

— Проход закрыт! — сказал Мельников.

Власов уже вышел.

Громов оказался с другой стороны завала.

Наш танк оставался внутри.

— Через двор, — сказал Федотов.

Справа был деревянный забор и дом.

— Там подвал может быть.

— Здесь орудие точно есть.

Выбор занял секунду.

— Вправо. Через забор.

Мельников бросил машину вперёд.

Т-34 ударил в ограду.

Доски разлетелись.

Корпус вошёл во двор.

Крыльцо дома рухнуло под гусеницей.

Из окна выскочил немец.

Журавлёв выстрелил.

Человек упал у стены.

Мы прошли между домом и сараем.

Места почти не оставалось.

Ствол повернули вперёд, чтобы не зацепить строения.

В углу двора лежала перевёрнутая телега.

Мельников провёл гусеницу по колесу.

Дерево треснуло.

Сзади разорвался снаряд.

Нас обдало обломками.

Впереди был другой забор.

За ним — улица, по которой подошла наша пехота.

Я увидел серые шинели.

Сразу стало легче.

Не потому, что опасность закончилась.

Потому что танк снова перестал быть слепым.

Пехотинцы показали направление на противотанковое орудие.

Оно стояло за каменной стеной.

Мы вышли из двора.

Остановились.

— Фугасным!

Федотов поднял снаряд.

Лицо было в крови, но руки работали.

Дослал.

— Готово!

Я поймал край щита.

Выстрел.

Стена взорвалась.

Орудие замолчало.

Пехота пошла вперёд.

Теперь медленнее.

Дом за домом.

Танки подавляли огневые точки.

Пехотинцы проверяли дворы, подвалы и сараи.

Больше я не пытался обогнать их.

Иногда приходилось ждать.

Пять минут.

Десять.

Немцы использовали паузу, чтобы отойти.

Но наши люди оставались рядом с бронёй.

Танк мог разрушить стену.

Не мог увидеть человека, который лежал за ней с гранатой.

К вечеру мы вышли к Каменке.

Снег был изрыт гусеницами.

Дома горели.

Ветер прижимал дым к земле.

Немцы отходили, но на каждом удобном рубеже оставляли заслон.

Один вкопанный танк открыл огонь по машине Громова.

Первый снаряд лёг коротко.

Второй ударил в башню под углом.

Броня выдержала, но механизм поворота заклинило.

Громов сообщил:

— Башня не идёт!

— Отходи корпусом! — приказал я.

Он развернул весь танк.

Продолжил стрелять, наводя орудие движением машины.

Медленно.

Грубо.

Но работало.

Власов обошёл вкопанный танк справа.

Мы ударили спереди.

Немецкая машина загорелась после нескольких попаданий.

Экипаж пытался выйти.

Пехота открыла огонь.

Я видел, как один человек выпрыгнул и упал на снег.

Второй застрял в люке.

Пламя поднялось выше.

Никакой радости.

Только понимание:

несколько секунд назад они пытались убить нас;

теперь горят;

через минуту появится следующая цель.

Федотов заряжал всё медленнее.

В башне накопились пороховые газы.

Глаза слезились.

Воздух стал тяжёлым.

Вентиляция не успевала.

— Люк приоткрыть, — сказал он.

— Осколки.

— Задохнёмся раньше.

Я приподнял крышку.

Дым вышел наружу.

Холодный воздух ворвался внутрь.

Федотов жадно вдохнул.

Руки его дрожали от усталости.

Каждый снаряд весил одинаково.

Но десятый был тяжелее первого.

Двадцатый — тяжелее десятого.

К концу боя заряжающий поднимал не металл.

Он поднимал всю накопившуюся усталость.

— Сколько осталось? — спросил я.

Федотов проверил ближайшие укладки:

— Фугасных мало. Бронебойных есть.

— Экономить.

— Скажи немцам.

Журавлёв передал:

— Пехота справа вышла к дороге.

— Наши танки?

— Власов на месте. Громов идёт корпусом. Ещё одна машина отстала — гусеница.

Мельников сказал:

— Топливо тоже не бесконечное.

Наступление расходовало машину иначе, чем засада.

Там мы ждали.

Стреляли.

Уходили.

Здесь танк постоянно двигался.

Пересекал воронки.

Ломал заборы.

Трогался и останавливался.

Менял направление.

Жёг горючее.

Изнашивал траки.

Получал удары даже там, где не было прямого боя.

Победа не означала только заставить противника отступить.

Нужно было иметь силы последовать за ним.

8 декабря 1941 года

Утром Крюково и Каменка