«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

Один дом стоял без крыши. Верхний этаж был разрушен. В двух нижних окнах темнели одинаковые прямоугольники.

Не просто выбитые рамы.

Амбразуры.

Правее, возле кирпичного завода, снег казался чуть темнее. Там проходили свежие гусеничные следы. Они поднимались к насыпи и исчезали.

Танк мог стоять за ней.

Мог быть вкопан в землю.

Мог уйти ещё ночью.

Мог оставаться приманкой для нашей артиллерии.

— Видишь что-нибудь? — тихо спросил Федотов.

Он лежал справа, закрыв лицо воротником полушубка.

— Вижу слишком мало.

— Это тоже что-нибудь.

За нами находились командиры танков, пехотный разведчик и сапёрный лейтенант. Все смотрели на одну и ту же местность.

Каждый видел своё.

Пехотинец искал пулемётные позиции.

Сапёр — места, где логично было поставить мины.

Танкисты — противотанковые орудия и машины.

Я искал не позиции.

Систему.

Где противник наблюдает.

Где откроет огонь.

Куда отойдёт после первого удара.

Где оставил проход для собственных танков.

Откуда сможет ударить во фланг, если мы пойдём по очевидной дороге.

Но немецкая оборона не собиралась раскладываться перед нами на понятные части.

Немцы сидели здесь не первый день.

Они успели:

промерить расстояния;

пристрелять перекрёстки;

укрепить каменные здания;

проделать амбразуры;

вкопать машины;

поставить мины;

выбрать запасные позиции;

подготовить пути отхода.

Они прошли Польшу.

Францию.

Балканы.

Почти шесть месяцев войны в России.

Эти люди знали, как остановить танки.

Они не будут стрелять по первой машине только потому, что увидели её.

Они дождутся, пока остальные войдут в сектор.

Ударят по головной.

Потом по последней.

Остановят колонну.

И начнут разбирать её по частям.

Я уже видел такой приём.

Глазами Лавриненко.

На снежном поле, где восемнадцать немецких танков вошли в засаду.

Он первым ударил по голове колонны.

Потом по хвосту.

После — по середине.

Не потому, что так красиво выглядело на схеме.

Потому что после двух первых попаданий колонна перестала быть колонной.

Она стала скоплением отдельных машин, каждая из которых мешала соседней.

Память Лавриненко не давала готовых ответов.

Она давала привычки.

Не ставь танк туда, откуда нельзя выйти.

Не доверяй дороге только потому, что на ней нет минных знаков.

Если позиция кажется идеальной, проверь, не кажется ли она такой и противнику.

Первый выстрел должен менять обстановку, а не просто попадать в цель.

Я отвёл бинокль.

На стекле выступил иней.

Протёр его чистым краем рукавицы.

— Где поведёшь машины? — спросил сапёрный лейтенант.

Я показал левее дороги:

— Через поле, вдоль низины.

Он нахмурился:

— Там могут быть мины.

— На дороге их будет больше.

— Это не значит, что в поле нет.

— Поэтому сначала пройдёте вы.

Он посмотрел на меня без удовольствия.

Сапёры всегда шли туда, куда остальные боялись поставить ногу.

— Если найдём проход, обозначим.

— Двумя линиями.

— В темноте одну не увидишь?

— В дыму можно принять одну линию за край прохода.

Лейтенант кивнул.

Правее кирпичного завода мелькнул человек.

Вышел из-за стены.

Наклонился.

Исчез.

Секунда.

Но хватило.

Там был окоп или ход сообщения.

— Правее трубы, — сказал я. — Двести метров. Видели?

Пехотный разведчик кивнул:

— Видел.

— Наблюдатель?

— Или связной.

Мы снова замолчали.

Местность перед боем никогда не выглядела так, как после него.

Сейчас дома стояли.

Заборы делили дворы.

Дорога уходила между деревьев.

Через несколько дней здесь будут:

воронки;

горящие стены;

гусеничные следы;

тела;

разбросанное имущество;

броня, которую уже никто не станет ремонтировать.

Я пытался запомнить поле до того, как мы его разрушим.

— Засаду где бы поставил? — спросил Федотов.

— На их месте?

— На их.

Я показал на низкий каменный дом возле поворота:

— Там противотанковое орудие.

— Почему?

— Не знаю.

— Хорошая причина.

— Подъезд закрыт домами. С фронта почти не видно. Сектор — вдоль улицы. После выстрела можно откатить во двор.

Федотов прищурился:

— А если там ничего нет?

— Значит, поставил бы.

Он усмехнулся:

— Вот потому ты и не немец.

Я снова посмотрел на дом.

Засада начиналась не с выстрела.

Даже не с маскировки.

Она начиналась с дороги, по которой ты ещё не поехал.

В штабе карту разложили на двух соединённых ящиках.

На бумаге оборона выглядела проще.

Синие линии.

Стрелки.

Условные знаки.

Крюково.

Каменка.

Кирпичный завод.

Железная дорога.

Участки предполагаемых минных полей.

Предполагаемые позиции артиллерии.

Предполагаемые резервы.

Слишком много предположений.

По данным штаба, в районе могло находиться до нескольких десятков немецких танков. Часть машин была вкопана. Каменные постройки превращены в огневые точки. Подходы прикрыты противотанковой артиллерией и минами.

Нашу ударную группу разделяли.

Одна часть должна была действовать под командованием Бурды, за ней двигались кавалеристы.

Вторая — под моим командованием.

За нашими танками должна была идти пехота.

Я смотрел на стрелку, проведённую от исходного рубежа к Крюкову.

На карте она была прямой.

В действительности там находились:

снег;

воронки;

мины;

противотанковые орудия;

дома;

люди, которые будут стрелять из подвалов и окон;

наши пехотинцы, способные отстать после первых двухсот метров;

танки, которые могут сломаться ещё до контакта с противником.

— Вопросы? — спросил штабной офицер.

Вопросов было столько, что задавать их не имело смысла.

— Артиллерия проходы сделает? — спросил один из командиров.

— Артиллерия подавит выявленные позиции.

Это был не ответ.

Выявленные.

Самые опасные позиции обычно выявлялись после первого выстрела.

— Связь с пехотой? — спросил я.

— Через командиров подразделений. Радио и посыльные.

— Если пехота отстанет?

Офицер посмотрел на карту:

— Не должна отставать.

Я не стал спорить.

На войне выражение «не должна» чаще всего означало, что никто не знает, что делать, когда это всё-таки произойдёт.

Мы вернулись к танку вечером.

Мельников сидел на корточках возле левой гусеницы и очищал траки от замёрзшей земли.

— Как там? — спросил он.

— Хорошо устроились.

— Они?

— Они.

— А мы?

— Устроимся хуже.

— Значит, всё как обычно.

Журавлёв был внутри. Из открытого люка доносился треск радиостанции.

Федотов принялся проверять укладки.

Я обошёл Т-34.

Белая зимняя окраска местами стёрлась. На борту проступали тёмные пятна. Ветви, которыми мы маскировали машину в предыдущие дни, оставили царапины.

Мельников посмотрел на меня:

— В наступление?

— В наступление.

Он сплюнул в снег:

— Засада лучше.

— В засаде место выбираем мы.

— А в наступлении?

— В наступлении место выбирает тот, кто успел остановить нас первым.

Мельников постучал ключом по траку.

— Тогда будем надеяться, что не успеют.

Я посмотрел на него.

— На надежду машину не готовят.

— Вот я и не надеюсь. Я траки проверяю.

5 декабря 1941 года

В наградном листе было написано: тридцать семь.

Штабной писарь сидел за столом в тесной землянке. На нём была шинель, но пальцы всё равно замёрзли. Он время от времени подносил их к коптилке, потом снова брал карандаш.

Рядом стоял