«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

class="p1">— А если цель ещё есть? — спросил Власов.

— Цель будет и через минуту. Если останется танк.

Мы упростили сигналы.

Один ориентир.

Одна ракета.

Одна запасная задача.

Без сложной одновременности.

Без ожидания идеального момента.

Война сорок первого года не располагала техникой, временем и связью для красивых схем.

Но простота не означала примитивности.

Простой план требовал от командира отказаться от желания контролировать каждое движение других.

Это оказалось труднее всего.

Новый экипаж начал складываться незаметно.

Не в большом бою.

В мелочах.

Мельников перестал повторять каждую команду. Я говорил:

— Правее оврага.

И он уже видел нужную линию.

Федотов научился различать по моему голосу, какой снаряд понадобится следующим. Иногда рука тянулась к укладке раньше команды.

Журавлёв перестал кричать в радио.

Стал говорить коротко.

Не передавал того, чего не понял.

Однажды в движении связь оборвалась, и он не начал панически крутить все настройки. Сначала проверил разъём, потом питание, потом лампы.

Нашёл отошедший контакт.

Связь вернулась.

— Молодец, — сказал я.

Он молчал несколько секунд.

Потом спросил:

— Это мне?

— Тебе.

— Просто непривычно.

Федотов усмехнулся:

— Не привыкай.

Мы учились слушать машину.

У каждого Т-34 был свой голос.

Стук траков.

Свист воздуха.

Вибрация на определённых оборотах.

Гул в повороте.

Мельников различал больше всех.

— Левая тянется, — говорил он.

Я не слышал разницы.

Через несколько километров танк действительно начинало уводить.

Федотов научил Журавлёва не класть ничего возле казённика.

Журавлёв однажды забыл там перчатку.

После выстрела её отбросило и зажало в механизме.

Федотов достал обрывок ткани.

Поднёс к его лицу:

— В следующий раз это будет палец.

Журавлёв больше не забывал.

Спали по-разному.

Иногда в землянке.

Иногда в избе без окон.

Иногда прямо возле танка.

Мельников мог задремать на месте механика, положив руки на колени.

Журавлёв сворачивался возле радиостанции, пока не начинали неметь ноги.

Федотов предпочитал лежать снаружи под брезентом.

Я несколько раз пытался спать в башне.

Через час затекала спина.

Через два холод проходил через одежду.

Я просыпался от собственного подбородка, ударившегося о грудь.

Однажды лёг на моторную крышу вскоре после перехода.

Металл был тёплым.

Снег вокруг шёл густо.

На несколько минут показалось, что можно согреться.

Потом двигатель остыл.

Броня начала забирать тепло быстрее земли.

Пришлось спускаться.

Под танком было суше, но опаснее. Если поднимут тревогу и механик не знает, что кто-то лежит под корпусом, машина может тронуться.

Поэтому мы ввели правило:

никто не спит под танком без ведома механика;

никто не заводит двигатель без проверки;

ночью возле гусеницы оставляется знак.

Мельников выбрал для этого пустую канистру.

— Увидел — не трогаешься.

— А если темно?

— Тогда сначала думаешь. Потом заводишь.

Федотов сказал:

— Такое правило не только для танка полезно.

Тридцатого ноября нам дали несколько часов относительного покоя.

Слово «покой» означало, что рядом не стреляли.

Далеко на западе артиллерия продолжала работать. Иногда дрожали стёкла в уцелевшем окне. Но можно было снять шлемофон и услышать человеческий голос без наушников.

Мы остановились в деревне.

От дома осталась одна комната и печь. Стена со стороны двора была пробита осколками. Щели заткнули тряпками.

Мельников спал возле печи.

Журавлёв сидел у окна и разбирал разъём радиостанции.

Федотов штопал рукав.

Мне дали бумагу.

Письмо домой.

Я долго смотрел на чистый лист.

Рука Лавриненко знала, кому писать.

Знала первые слова.

Знала лица.

Дом.

Двор.

Летний свет.

Женский голос.

Воспоминания приходили не полностью. Война словно выхватывала только то, что причиняло боль.

Я взял карандаш.

Написал дату.

30 ноября 1941 года.

Потом обращение.

Почерк был не моим.

Но рука двигалась уверенно.

Я писал, что жив.

Что воюем.

Что беспокоиться не нужно.

Каждое обычное слово казалось ложью и одновременно единственно возможной правдой.

Нельзя было написать:

вчера горел танк;

двое из экипажа погибли;

связь пропадает;

приказы противоречат друг другу;

немецкие противотанковые расчёты работают быстро и грамотно;

мы спим в снегу;

каждый человек рядом может не проснуться после следующего боя.

Домой писали не отчёт.

Домой отправляли надежду.

Карандаш остановился.

Я написал:

«Обо мне не беспокойтесь. Погибать не собираюсь».

Рука замерла после последней точки.

Федотов поднял голову:

— Что?

— Ничего.

Я перечитал фразу.

За последние месяцы я умер больше раз, чем человек имел право умирать.

В Бресте.

В воздухе над Нормандией.

У батареи Мервиль.

На Омахе.

Смерть не спрашивала, собираюсь ли я.

Она приходила.

Забирала тело.

И бросала меня в следующее.

Но письмо писал не Александр Бессонов.

Его писал Дмитрий Лавриненко.

Человек, который должен был успокоить тех, кто ждал его дома.

Я не зачеркнул ни слова.

Сложил письмо.

Убрал в конверт.

Снаружи стемнело.

Я вышел к танку.

Снег продолжал падать.

Т-34 стоял за домом, укрытый редкими ветками и белой изморозью. Издалека машина почти сливалась с низкой заснеженной стеной.

Мельников спал возле печи.

Журавлёв ещё возился с радиостанцией.

Федотов штопал рукав.

Четыре человека снова находились рядом.

Но теперь я знал, как Мельников слышит двигатель.

Знал, что Журавлёв говорит слишком много, когда боится.

Знал, что Федотов при заряжании немного склоняет голову.

Они знали, что я иногда слишком долго жду.

Знали, что после контузии могу замолчать и смотреть туда, где ничего нет.

Знали, что не обвиню их в собственной ошибке.

Этого ещё было недостаточно.

Но экипаж начинался не с дружбы.

Не с присяги.

Не с первого подбитого танка.

Он начинался с предсказуемости.

С уверенности, что в темноте рука другого человека окажется там, где ты её ожидаешь.

Я положил ладонь на броню.

Металл был холодным.

Внутри тихо щёлкало остывающее железо.

Из дома доносились голоса.

Три разных голоса.

Три разных дыхания.

Три разных человеческих ритма.

В прошлой машине четыре сердца уже научились биться как одно.

Два остановились.

Третье осталось со мной.

Теперь к нему прибавились ещё два.

Они пока сбивались.

Спорили.

Не слышали друг друга.

Но уже находились внутри одной брони.

А на войне иногда этого было достаточно, чтобы дожить до следующего утра.

Глава 7. За разрывами

3 декабря 1941 года

Крюково, Каменка

Волоколамское направление

Немецкую оборону было почти не видно.

Именно это тревожило больше всего.

Мы лежали на краю леса, прижавшись к промёрзшей земле. До немецких позиций оставалось больше километра. Ветер шёл навстречу, стелил по полю сухой снег и время от времени закрывал местность белой пеленой.

Когда позёмка стихала, впереди снова появлялось Крюково.

Каменные дома.

Железнодорожная насыпь.

Кирпичный завод с высокой трубой.

Огороды, разделённые заборами.

Низкие сараи.

Чернеющие печные трубы.

Дороги, которые казались пустыми.

Слишком пустыми.

Я смотрел