«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

class="p1">Но тягач ещё не дошёл до нужного места.

Если открыть сейчас, хвост развернётся.

Власов не получил команду.

Громов ещё не вышел.

Я подождал.

Одну секунду.

Потом ещё одну.

Немец спрыгнул с грузовика.

Показал рукой на склон.

Бронеавтомобиль резко прибавил скорость.

Расчёт противотанкового орудия начал соскакивать с тягача.

— Огонь! — приказал я.

В тот же момент выстрелил Власов.

Раньше нашей пушки.

Его снаряд ударил в последний грузовик.

Машину развернуло поперёк дороги.

Пехота посыпалась в снег.

Засада раскрылась.

— Орудие! Фугасным!

Федотов дослал снаряд.

Я навёлся.

Расчёт уже отцеплял пушку.

Немцы работали быстро.

Не метались.

Двое разворачивали станину.

Третий готовил прицел.

Четвёртый тащил ящик.

Я нажал спуск.

Т-34 дёрнулся.

Внутри ударило громом.

Откат казённика прошёл в нескольких сантиметрах от Федотова. Пороховой газ ворвался в башню.

Снаряд разорвался левее орудия.

Слишком далеко.

Снег поднялся фонтаном.

Один немец упал.

Остальные продолжили разворачивать пушку.

— Недолёт! — сказал Федотов.

Он уже тянул следующий снаряд.

Я повернул маховик.

Прицел дрожал.

Бронеавтомобиль стрелял из пулемёта. Пули били по склону и звенели по броне.

По радио кричал Власов:

— Веду огонь! Орудие вижу!

— Не стрелять по орудию! Держи хвост!

Я не знал, услышал ли он.

Федотов закрыл затвор:

— Готово!

Второй выстрел.

На этот раз снаряд лёг возле колёс.

Орудие подпрыгнуло.

Двое расчётчиков исчезли во вспышке.

Но пушка осталась цела.

Немец у прицела лёг за щитом.

Ствол повернулся.

Не к нам.

К Власову.

— Власов, уходи с позиции!

В ответ — треск.

Немецкое орудие выстрелило.

Вспышка была короткой.

Через секунду справа раздался металлический удар.

Не по нам.

Танк Власова дёрнулся.

Встал.

— Второй! Ответь!

Молчание.

— Громов, выходи! Бей орудие!

Ответа не было.

Журавлёв крутил настройку:

— Не слышат!

— Ракета!

Он схватил ракетницу.

Ударился головой о борт.

Потерял секунду.

Потом поднялся к люку.

— Ниже! — крикнул я.

Над башней прошла пулемётная очередь.

Журавлёв пригнулся.

Выстрелил через люк.

Красная ракета ушла вверх и повисла над лесом.

Громов должен был увидеть.

Федотов подал третий фугасный.

Орудие немцев снова разворачивалось.

Теперь к нам.

Я навёлся.

Выстрел.

Попадание.

Щит, ствол и люди исчезли в чёрно-белой вспышке.

Противотанковая пушка замолчала.

— Бронебойный!

— Есть!

Бронеавтомобиль пытался уйти.

Башня повернулась.

Прицел догнал его возле берёзы.

Федотов дослал.

Я выстрелил.

Снаряд попал в заднюю часть.

Машина остановилась.

Из неё вырвался дым.

В этот момент Громов наконец вышел из-за леса.

Поздно.

Но вышел правильно.

Ударил по грузовикам и заставил пехоту залечь.

Колонна распалась.

Немцы не побежали беспорядочно. Они отходили группами. Автоматчики прикрывали расчёты. Один грузовик сумел развернуться. Пехота начала отступать к лесу, ведя огонь.

Задача была выполнена.

Колонна остановлена.

Противотанковое орудие уничтожено.

Один бронеавтомобиль горел.

Но справа молчал танк Власова.

— К нему! — приказал я.

Мельников запустил двигатель.

Дизель загрохотал.

Танк пошёл назад, затем развернулся за складкой местности.

— Не по открытому! — сказал Мельников. — Через балку.

— Через балку.

Он уже выбрал путь.

Мы подошли к машине Власова с тыла.

Снаряд ударил в ходовую часть.

Гусеница была сорвана. Один опорный каток разбит. Броня корпуса выдержала, но внутри осколки и отколовшиеся части металла ранили людей.

Командир выбрался сам.

Лицо в крови.

— Механик жив! Радист ранен!

Мы остановились рядом.

Федотов и Журавлёв выскочили.

Я спрыгнул следом.

Внутри повреждённого Т-34 кто-то стонал.

Мы вытащили радиста через люк механика-водителя. Осколок вошёл ему в плечо и раздробил кость. Крови было много, но он был жив.

Механик-водитель не мог двигать левой рукой.

Власов стоял возле танка.

— Не услышал команду, — сказал он.

— Я видел.

— Потом немцы остановились.

— Видел.

— Решил, что ты уже начал.

Я посмотрел на повреждённую машину.

На раненого.

На дорогу, где горел грузовик.

Можно было обвинить связь.

Она действительно отказала.

Можно было обвинить Власова.

Он выстрелил без команды.

Можно было обвинить Журавлёва.

Он слишком медленно дал ракету.

Можно было обвинить разведку.

Она не сообщила о порядке колонны.

Но противотанковое орудие начало разворачиваться, пока я ждал идеального момента.

Это решение было моим.

— Я задержал команду, — сказал я.

Власов посмотрел на меня:

— Но я выстрелил раньше.

— Потому что не знал, что происходит.

— Условие было ждать.

— Условие было плохим.

Он хотел возразить.

Я не позволил:

— Машину сможем вытащить?

Мельников осмотрел ходовую.

— Сейчас нет. Нужен тягач и время.

Времени не было.

Немцы могли вернуться с танками или артиллерией.

Мы сняли радиостанцию, пулемёт, часть боеприпасов и всё, что могли унести. Подготовили машину к последующей эвакуации, если участок останется за нами.

Власов стоял рядом.

Смотрел, как его танк превращается из боевой машины в неподвижный источник запчастей.

Я уже видел такое выражение.

У Федотова возле горящего Т-34.

У человека отнимали не металл.

Дом.

На обратном пути никто не говорил.

Даже Журавлёв.

Внутри пахло пороховыми газами, потом и кровью раненого, которого мы везли на броне.

Я прокручивал бой.

Ещё раз.

И ещё.

Немецкий солдат заметил позицию.

Колонна остановилась.

Орудие начали разворачивать.

Я ждал.

Почему?

Чтобы план получился полностью.

Чтобы Власов закрыл хвост.

Чтобы Громов оказался на месте.

Чтобы противник вошёл в идеальную схему.

Но противник не обязан выполнять мою схему.

Немцы увидели опасность и начали действовать.

А я ещё несколько секунд пытался сохранить план, который уже перестал существовать.

На войне опоздание редко выглядит как бездействие.

Иногда человек размышляет.

Сверяет данные.

Ждёт.

Ищет лучший момент.

Именно поэтому он опаздывает.

Федотов нарушил молчание:

— Если бы первым по пушке ударили…

— Знаю.

— Я не упрекаю.

— Знаю.

— Тогда чего злишься?

— Потому что знаю.

Он замолчал.

Я закрыл глаза.

Перед собой увидел схему засады.

Чистую.

Красивую.

Правильную.

Потом поверх неё легли:

сорванная гусеница;

кровь на снегу;

рука раненого радиста;

лицо Власова.

План не был плохим.

Плохим было убеждение, что бой подождёт, пока план станет идеальным.

На следующий день я собрал командиров танков.

Не в штабе.

Возле машин.

Карту положили на броню.

Ветер пытался свернуть края.

— Связь может пропасть, — сказал я. — Поэтому больше не ждём единственной команды.

Власов стоял с перевязанным лбом.

Громов смотрел на карту.

Я показал ориентиры:

— Перед боем каждый знает свой сектор, первую цель и момент, после которого действует самостоятельно. Если видишь, что противник обнаружил позицию, открываешь огонь. Не ждёшь, пока я подтвержу то, что ты уже видишь.

— А если раньше времени? — спросил Громов.

— Тогда отвечаешь за решение. Но если приказ нельзя понять сквозь двигатель, выстрелы и кровь, значит, это плохой приказ.

Мельников находился рядом.

Сделал вид, что проверяет гусеницу.

Я видел, как он кивнул.

— После трёх-четырёх выстрелов меняем позицию, если нас раскрыли. Даже если кажется, что противник подавлен.