«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

Вместо этого достал из кармана маленький бумажный свёрток. Развернул.

Внутри лежали два куска сахара.

— Бедного, — сказал он.

Я посмотрел на сахар.

Память снова отозвалась.

Механик-водитель всегда носил его в кармане. Берёг для долгих переходов. Иногда делил на четверых. Иногда обещал, что съест сам, и всё равно отдавал Шарову.

Федотов положил один кусок на стол.

Второй оставил в бумаге.

— Этот Шарову.

— Он уже не возьмёт.

— Знаю.

Сахар остался между пустыми местами.

В углу кто-то храпел.

Снаружи работал танковый двигатель. Его то заводили, то глушили. Дизель схватывал не сразу. Стартер тянул тяжело. Потом мотор оживал, и землянка начинала мелко дрожать.

Я прислушался.

Тело Лавриненко различало этот звук иначе.

Не просто двигатель.

Обороты.

Нагрузка.

Неровная работа одного цилиндра.

Чужая машина, которую завтра придётся проверить.

Чужой экипаж, который, возможно, придётся принять.

Память танкиста не состояла только из боёв. В ней были тысячи мелочей:

как пахнет перегретое масло;

как по звуку понять, что ослаб трак;

как ставить ногу, чтобы не попасть под казённик при откате;

как Федотов подаёт бронебойный;

как Бедный трогается, не дожидаясь окончания команды;

как Шаров кашляет перед выходом в эфир.

Эти люди не просто сидели рядом.

Они продолжали движения друг друга.

Командир видел цель.

Заряжающий уже тянулся к нужному снаряду.

Механик менял направление по одному слову.

Радист передавал то, что командир ещё не успел повторить.

Четыре человека постепенно переставали быть четырьмя.

Становились экипажем.

Теперь половины не было.

Федотов опустил голову на руки.

— Спи, — сказал я.

— Не хочется.

— Всё равно спи.

— А ты?

Я посмотрел на него.

На коптилку.

На сахар.

На два пустых места.

— Я уже спал.

Федотов не понял.

Через несколько минут он лёг у стены, свернув шинель под голову. Заснул не сразу. Несколько раз поворачивался. Потом дыхание стало ровнее.

Я остался сидеть.

В землянке пахло мокрой шерстью, дымом, сапогами и землёй.

Не морем.

Не горящей бронёй.

Просто людьми, которым утром снова предстояло воевать.

Я пытался разложить имена по местам.

Александр Бессонов.

Роберт Матиас.

Майкл Даулинг.

Тейлор Феллерс.

Бенджамин Кэрфотт.

Клайд Тидрик.

Этторе Заппакоста.

Томас Даллас.

Гарольд Дональдсон.

Эмиль Винклер.

Роберт Уэр.

Джеймс Лимбер.

Дмитрий Лавриненко.

Имена не хотели выстраиваться.

Они жили вместе.

Перебивали друг друга.

Одни помнили море.

Другие — небо.

Третьи — снег.

Лавриненко помнил троих людей в тесном танке.

Двое из них уже не дышали.

Я посмотрел на руки.

Они принадлежали Дмитрию.

Кровь на них принадлежала Шарову.

Вина — Лавриненко.

Память — всем нам.

За стеной землянки снова заработал двигатель.

Тяжёлый дизельный ритъм прошёл по земле.

Я закрыл глаза.

Сразу увидел горящий Т-34.

Водитель сидел за рычагами.

Радист поворачивался ко мне.

Федотов держал снаряд.

Все трое ждали команды.

Я открыл глаза.

Два места оставались пустыми.

Тогда я впервые понял то, чему не учили ни в одном училище.

Экипаж — это не четыре человека внутри танка.

Это один человек, которому на время дали четыре сердца.

В тот день два из них остановились.

Третье спало у стены, прижав к груди окровавленные руки.

Четвёртое билось во мне.

И я ещё не знал, кому оно принадлежит.

Глава 6 Четыре сердца

19 ноября 1941 года

Волоколамское направление

1-я гвардейская танковая бригада

Федотов разбудил меня до рассвета.

Не тронул за плечо. Просто присел рядом и тихо сказал:

— Командир. Машину дают.

Я открыл глаза.

Несколько секунд не понимал, где нахожусь.

Низкий земляной потолок. Копоть над погасшей лампой. Мокрые шинели вдоль стены. Чужие сапоги возле входа. Кто-то спал, прикрыв лицо рукавом. Кто-то разговаривал во сне.

Потом я увидел два пустых места напротив.

На одном вчера лежал кусок сахара Бедного.

На другом — второй, оставленный для Шарова.

Ночью кто-то случайно задел стол. Сахар упал на землю. Один белый уголок ещё виднелся возле ящика из-под снарядов.

Я поднялся.

Голова сразу отозвалась болью. Писк в ушах стал громче. Землянка медленно наклонилась вправо, потом вернулась на место.

Федотов подождал, пока я перестану держаться за стену.

— Ходить можешь?

— Могу.

— Тогда пошли. Пока другого командира не нашли.

Он сказал это без радости.

Танк был нужен.

Все это понимали.

Но новый танк не возвращал Бедного и Шарова.

Мы вышли наружу.

Ночь ещё держалась между деревьями, но на востоке снег уже начинал сереть. Ветер гнал по земле сухую позёмку. Она шуршала по сапогам и забивалась под полы шинелей.

Сгоревший Т-34 остался в нескольких километрах позади.

Я не видел его отсюда.

Всё равно знал, где он.

Мёртвая машина обладала собственным присутствием. Как дом, который сгорел, но продолжал существовать в памяти каждой комнаты.

На дороге стояли пять новых тридцатьчетвёрок.

Не совсем новых.

На одной уже была разбита фара. У другой на борту темнела длинная царапина. Третья пришла с комками чужой замёрзшей грязи между траками.

Но машины были на ходу.

Для ноября сорок первого этого хватало, чтобы называть их новыми.

Из выхлопных труб первой вырвался белый дым. Двигатель кашлянул, заглох и снова начал тяжело проворачиваться.

Рядом ругался механик:

— Воздух дай! Воздух, говорю! Не слышишь?

Стартер потянул ещё раз.

Дизель наконец схватил. Неровный грохот прошёл по земле и отозвался в груди.

Федотов показал на крайнюю машину:

— Наша.

Я подошёл.

Т-34 стоял под тонким слоем инея. Снег лежал на лобовой броне, на башне и на стволе орудия. Машина казалась тяжёлой, молчаливой и чужой.

На борту не было имени.

Не было следов рук Бедного.

Шаров никогда не сидел у этой радиостанции.

Федотов не подавал в этом боевом отделении снаряды.

Лавриненко не смотрел через этот прицел.

Я положил ладонь на броню.

Металл обжёг холодом.

И этот холод вдруг исчез.

Август девяносто девятого.

Полигон.

В тени было около тридцати девяти градусов.

Под прямым солнцем броня Т-72 превратилась в раскалённую плиту. Голой рукой к ней не прикасались. Металл обжигал мгновенно — задержишь ладонь, и кожа останется на броне. Даже через рабочую перчатку выдерживали всего несколько секунд.

Над землёй дрожал горячий воздух.

Пыль прилипала к потному лицу, забивалась за воротник, скрипела на зубах. От моторного отделения тянуло соляркой, горячей резиной и маслом. Сухая трава вдоль колеи стала серой и ломкой.

Мы стояли возле машины в расстёгнутых воротниках.

Инструктор ходил вдоль строя и бил ладонью в перчатке по броне.

— Танку всё равно, какой у вас будет диплом! — кричал он. — Задумался — получил башней по голове. Оставил руку не там — остался без руки. В бою сначала