«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

Мир был слишком маленьким.

Слишком близким.

Металл находился со всех сторон: над головой, возле лица, за спиной, под коленями. Стоило повернуть плечо — оно ударялось о броню. Стоило поднять голову — шлемофон цеплялся за механизм.

Я находился в танке.

Не в современном.

Это стало ясно сразу.

Здесь не было свободного пространства, привычной геометрии приборов и ощущения, что машина построена вокруг человека. Человек здесь был ещё одной деталью, втиснутой между пушкой, приводами, укладками и бронёй.

Перед глазами плыло.

Последнее, что я помнил, — мокрый песок Омахи.

Молодой солдат с разбитым подбородком переваливал через насыпь.

Впереди разрывался снаряд.

Потом — ничего.

Теперь кто-то кричал рядом со мной:

— Командир!

Голос доносился будто из-под воды.

— Командир, очнись!

Чужая рука ударила меня по плечу.

Я повернул голову.

Справа, почти вплотную, находился человек в чёрном танковом шлеме. Лицо было в копоти, один глаз слезился от дыма. Он тянулся вперёд, пытаясь пролезть мимо орудия в нижнюю часть корпуса.

Имя пришло само.

Федотов.

Заряжающий.

Не мой товарищ.

Но тело знало его.

Знало, как он дышит после тяжёлой работы. Как ругается, когда гильза прижимает палец. Как подаёт снаряд — не быстро, а ровно, без лишнего движения. Как перед выстрелом чуть склоняет голову, будто ждёт удара.

Чужое знание разошлось по сознанию вместе с болью.

Дмитрий.

Дмитрий Фёдорович Лавриненко.

Старший лейтенант.

Командир танкового взвода.

Командир этого Т-34.

Имя поднялось из глубины, но не стало моим.

Меня звали Александр Бессонов.

Я попытался удержать это имя.

Оно оказалось далеко.

Словно принадлежало человеку, оставшемуся на другом берегу.

В носовой части танка что-то затрещало.

Не пулемёт.

Огонь.

Федотов снова рванулся вперёд.

— Шаров ранен!

Я посмотрел туда, куда он смотрел.

В нижней части корпуса, справа от механика-водителя, человек лежал, скрученный возле радиостанции. Верхняя часть тела была откинута назад. Руки беспомощно скребли по металлу. На комбинезоне ниже груди быстро расползалось тёмное пятно.

Шаров.

Стрелок-радист.

Он ещё был жив.

Слева, у рычагов управления, сидел механик-водитель.

Голова его была наклонена к груди.

По виску проходила тонкая чёрная дорожка.

Бедный.

Фамилия прозвучала в голове почти издевательски.

Он не двигался.

В боковой броне зияла рваная дыра. Края металла были загнуты внутрь. Вокруг неё всё покрывала мелкая серая пыль, окалина и брызги крови. Через пробоину в танк врывался холодный воздух, но он не приносил облегчения. Только раздувал дым.

Я понял, что произошло.

Снаряд пробил борт.

Не боекомплект.

Чужой снаряд.

При проникновении броня вывернулась внутрь раскалёнными осколками. Один ударил Бедного в голову. Другой вошёл Шарову в живот. Лавриненко бросило на прицел, затылок встретился с металлом.

Мир исчез на одно моргание.

В этом потерянном мгновении пришёл я.

Танк качнулся.

Где-то снаружи грохнул разрыв.

По броне застучали осколки.

Федотов дёрнул меня за рукав:

— Командир, помогай! Один не вытащу!

Руки уже двигались.

Не мои.

Лавриненко знал, что делать раньше, чем я понял задачу.

Я отжал фиксатор, поднял тяжёлую крышку башенного люка и упёрся в неё плечом. Холодный воздух ворвался сверху, но дым пошёл следом и сразу закрыл отверстие.

Снаружи стреляли.

Близко.

Над люком прошла очередь. Пули ударили по броне, одна взвизгнула рикошетом.

Я пригнулся.

Тело сделало это само.

Федотов спустился ниже, насколько позволяли казённик, сиденья и узкий проход. Чтобы добраться до Шарова, ему пришлось развернуться боком и почти лечь грудью на ящики боекомплекта. Пространства не хватало даже для одного человека, а нас было двое.

— Шаров! — крикнул он. — Саня, слышишь?

Радист открыл глаза.

Взгляд плыл.

Губы шевельнулись.

Я не расслышал слов.

Писк в ушах заглушал всё.

Федотов просунул руку под его плечо и попытался поднять. Тело Шарова не поддалось. Ноги зацепились за сиденье и радиостанцию. Ремень гарнитуры натянулся, удерживая голову.

— Провод! — прохрипел Федотов.

Я не понял.

Он ударил ладонью по шее Шарова.

Там проходил шнур ларингофона.

Я наклонился.

Казённик орудия упёрся в грудь. Чтобы протянуть руку вперёд, пришлось вывернуть плечо и прижаться щекой к металлу. От прицела пахло маслом. Дым резал глаза так, что я видел только отдельные части:

пряжка;

чёрный провод;

бледная рука;

кровь на радиостанции;

нога Бедного возле педали.

Пальцы нашли разъём.

Не поддался.

Я рванул сильнее.

Провод выскочил.

Шаров застонал.

— Тише, Саня, — сказал Федотов. — Сейчас. Сейчас вытащим.

Он говорил быстро, но руки работали осторожно.

Так обращаются не с раненым.

Со своим.

Я ухватил Шарова под мышками.

Федотов толкнул снизу.

Тело сдвинулось на несколько сантиметров и снова застряло.

— Нога!

Левая нога радиста оказалась зажата между сиденьем и бортом. Федотов наклонился ещё ниже. Его спина закрыла мне обзор.

Танк снова содрогнулся.

Где-то рядом разорвался снаряд.

Внутри посыпалась окалина.

Федотов выругался.

— Давай! Поднимай его!

Я потянул.

Шаров закричал.

Крик был слабым, почти детским.

Из его рта выступила кровь.

Я остановился.

— Не стой! — рявкнул Федотов. — Командир, тяни!

Он был прав.

Осторожность здесь убивала быстрее боли.

Я снова потянул.

Шаров прошёл между казёнником и бортом. Его голова ударилась о металл. Я прикрыл её ладонью, но локоть зацепился за механизм поворота башни.

Всё мешало.

Сиденья.

Прицел.

Орудие.

Люди.

Собственные руки.

Танк не был помещением. Он был сложным металлическим капканом, который позволял четырём людям воевать только до тех пор, пока каждый находился на своём месте.

Стоило одному упасть — все проходы исчезали.

Федотов поднялся из нижней части корпуса, толкая Шарова плечом. Я тянул сверху, медленно разворачивая раненого к люку.

За спиной трещало пламя.

Пахнуло горелой изоляцией.

Внизу появился слабый оранжевый свет.

Огонь ещё не дошёл до боеприпасов.

Пока.

Я просунул голову в люк.

Снаружи был снег.

Белое поле.

Чёрные фигуры.

Дым.

На дороге горел немецкий танк. Ещё один стоял, развернув башню в нашу сторону. Дальше двигались машины, но я не успел их сосчитать.

Над самой башней просвистело.

В нескольких метрах от танка в снег ударил снаряд. Белая земля поднялась столбом. Осколки застучали по корпусу.

— Помогите! — крикнул я.

Двое красноармейцев, лежавших за невысоким снежным валом, повернули головы.

Один показал на танк и что-то прокричал.

Я не слышал.

Писк в ушах продолжался.

Они подбежали пригнувшись.

Федотов подал Шарова снизу.

Я вытянул его плечи наружу. Красноармейцы ухватили за ворот и руки.

Радист застонал.

Тело его выгнулось.

— Не за живот! За плечи! — закричал я.

Они потянули.

Шаров выскользнул из люка.

Его сапог зацепился за край. На мгновение тело повисло. Федотов толкнул снизу, и раненый свалился на броню.

Один из бойцов спрыгнул на снег и принял его.

Второй помог стащить.

Я обернулся