«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

работает навык. Умничать будете потом, если останетесь живы!

Нас отправили в учебный танковый батальон ненадолго.

Базовое устройство.

Посадка экипажа.

Управление.

Действия при пожаре.

Эвакуация.

Несколько упражнений по стрельбе.

Я помнил внутренность Т-72.

Три человека.

Командир.

Наводчик.

Механик-водитель.

Автомат заряжания подхватывал выбранный выстрел, поднимал его и досылал в казённик. Наводчик работал с прицелом. Командир мог наблюдать и управлять, не выполняя одновременно всю работу у орудия.

Даже там было тесно.

Даже там металл находил локоть, колено или затылок при каждом резком движении.

Но Т-72 всё-таки был машиной другого времени.

У него была другая логика.

Другой ритм.

Другие возможности.

На полигоне мишени появлялись там, где им было приказано.

Дальность была известна.

Сектор безопасен.

Никто не пытался убить экипаж.

После выстрела инструктор мог остановить упражнение, разобрать ошибку и заставить повторить.

В ноябре сорок первого ошибку разбирали те, кто после неё оставался жив.

— Командир?

Голос Федотова вернул меня к холодной броне.

Я убрал ладонь.

— Что?

— Говорю, внутрь полезем?

— Полезем.

Башенный люк оказался тяжёлым.

Я поднял крышку и заглянул внутрь.

Теснота ударила даже раньше запаха.

Внутри пахло заводской краской, маслом, металлом и дизельным топливом. Но под этими запахами уже чувствовалась человеческая влага — мокрая одежда тех, кто перегонял машину, табак, пот.

Я спустил одну ногу.

Сапог нащупал опору.

Вторая нога зацепилась за край.

Плечо ударилось о броню.

Ниже стоял казённик орудия. Он занимал середину пространства, разделяя людей и одновременно связывая их работу.

В башне помещались двое.

Командир-наводчик и заряжающий.

Никакой отдельной корзины, в которой экипаж вращался бы вместе с башней. При повороте приходилось следить за положением ног, переступать по крышкам укладок и не попадать между механизмами.

Пол не принадлежал человеку.

Он был занят боеприпасами.

Сиденья не давали удобства. Они лишь позволяли телу находиться там, где требовала машина.

Я сел на место командира.

Колено упёрлось в металл.

Левое плечо почти касалось борта.

Перед глазами оказался прицел. Рядом — маховики наведения, механизм поворота, рукоятки.

Отсюда нужно было:

искать противника;

определять цель;

оценивать дальность;

командовать механиком;

выбирать снаряд;

самому наводить орудие;

стрелять;

наблюдать попадание;

держать связь;

управлять не только своим танком, но и другими машинами.

Я коснулся маховика.

Руки Лавриненко легли на него правильно.

Не искали.

Не вспоминали.

Просто оказались там, где должны были быть.

Я немного повернул башню вручную.

За спиной Федотов тихо выругался:

— О ногах предупреждать надо.

Я остановился.

Он стоял у укладок, проверяя боеприпасы.

При повороте башни ему пришлось переступить через ящик и отвести колено, чтобы механизм не прижал его к борту.

— Привыкай, — сказал я.

— Я-то привык. Это ты после вчерашнего всё заново рассматриваешь.

Он говорил шутливо, но смотрел внимательно.

Федотов всё ещё проверял, остался ли перед ним Лавриненко.

Я не был уверен, что мог дать ему правильный ответ.

Из корпуса появилась голова нового механика-водителя.

Человек был старше нас обоих. Широкое обветренное лицо, тёмные усы, седина возле висков. Шлемофон висел на шее.

— Старшина Мельников, — представился он. — Механик.

Федотов усмехнулся:

— Это видно. Радистом ты бы здесь не поместился.

Мельников не улыбнулся.

Посмотрел на меня:

— Машину принимать будете?

— Будем.

— Тогда сначала ходовую. Потом мотор. Потом пушку. А не наоборот, как некоторые любят.

— Почему не наоборот?

— Потому что пушка без гусениц далеко не уедет.

Он сказал это не дерзко.

Просто как человек, давно решивший, что механизмам безразличны звания.

Мне он понравился.

— Показывай.

Четвёртым пришёл младший сержант Николай Журавлёв.

Он был молод.

Слишком молод на фоне Мельникова. Худое лицо, длинный нос, уши торчали из-под шлемофона. В руках он держал свёрнутый кабель и небольшую сумку с инструментами.

— Стрелок-радист, товарищ старший лейтенант.

— Радио знаешь?

— Знаю.

Он ответил быстро.

Слишком быстро.

— Работал в бою?

Пауза оказалась едва заметной.

— Приходилось.

— Сколько раз?

— Три.

Федотов посмотрел на него:

— И все три вернулся?

— Как видишь.

— Значит, специалист.

Журавлёв не понял, издеваются над ним или хвалят.

Улыбнулся.

Потом начал говорить:

— Радиостанцию я проверю, товарищ старший лейтенант. Только аккумуляторы посмотреть надо и лампы. На переходе трясло, могло…

— Коля, — перебил Мельников. — Сначала залезь.

Журавлёв замолчал и полез в люк механика-водителя.

Зацепился подсумком.

Выругался.

Освободился.

Спустился к своему месту.

Федотов тихо сказал:

— Разговорчивый.

— Пусть говорит, пока может, — ответил я.

Он посмотрел на меня.

Шаров тоже говорил.

Немного.

Но его голос в наушниках ещё жил в памяти Лавриненко:

— Командир, танки!

Журавлёв из корпуса крикнул:

— Товарищ старший лейтенант, здесь провод болтается!

Я закрыл глаза на секунду.

— Закрепи.

— Так точно.

Четыре человека находились внутри танка.

Снова четыре.

Но экипажа ещё не было.

Приём машины занял почти весь день.

Мельников начал с гусениц.

Он прошёл вдоль каждого борта, проверяя траки и пальцы. Приседал, трогал металл голой рукой, стучал ключом.

— Здесь ослабло, — сказал он.

Я посмотрел.

Для меня траки казались одинаковыми.

— Где?

Мельников показал.

Только тогда я заметил небольшое различие.

— На ходу полезет. Не сразу. Потом.

Он говорил с машиной почти уважительно.

Проверил катки, натяжение, ведущие колёса. Заглянул под корпус. Вернулся с грязью на рукавах.

Потом открыл моторный отсек.

Дизель был холоден.

Чтобы запустить его, пришлось долго работать. Воздух обжигал руки. Металл инструмента примерзал к влажным перчаткам. Мельников слушал каждую попытку, наклонив голову.

— Ещё.

Стартер потянул.

— Стой.

Он что-то подтянул.

— Теперь.

Двигатель схватил и загрохотал.

Выхлоп закрыл машину белым облаком.

Мельников поднял ладонь.

Слушал.

— Нормально.

— А что только что было ненормально? — спросил Журавлёв.

— Ты.

Федотов рассмеялся впервые после гибели Шарова.

Смех вышел коротким.

Сразу погас.

Мы проверили орудие.

Затвор.

Спуск.

Механизмы наведения.

Ручной привод шёл туго, но ровно. Электрический поворачивал башню быстрее, однако точная доводка всё равно требовала рук.

Прицел был цел.

Оптика — не идеально чистая.

Журавлёв принёс тряпку.

Я остановил его:

— Не этой.

— А что?

— Грязная.

— Вроде чистая.

Я показал мелкие песчинки на ткани.

— Протрёшь — поцарапаешь.

Он покраснел.

— Понял.

— Проверь радио.

Он спустился к своему месту.

Несколько минут слышались щелчки, тихие ругательства и шорох проводов.

Потом в шлемофоне появился треск.

Голос Журавлёва прозвучал слишком громко:

— Первый, я четвёртый, как слышите?

Федотов вздрогнул:

— Не ори. Мы ещё не в Германии.

Журавлёв уменьшил громкость.

Связь работала.

Неровно.

В наушниках шёл треск. Голоса растворялись в помехах. На месте, с заглушённым двигателем, слова ещё можно было различать.

В движении будет хуже.

Под огнём — ещё хуже.

Я заставил всех проверить выход из машины.

Мельников посмотрел с недоверием:

— Сейчас?

— Сейчас.

— Машина стоит.

— Поэтому сейчас.

— А потом?

— Потом она может гореть.

Федотов перестал улыбаться.

— Делай, Григорий.

Мы распределили