«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

начал кашлять, пытаясь выплюнуть море.

Изо рта вышла только чёрная слюна.

— Контузило тебя, — сказал Федотов. — Приложился головой.

Я поднял глаза.

Снег.

Русские шинели.

Т-34.

Сгоревшая деревенская изгородь.

За дорогой — поле, на котором дымили немецкие танки.

Война.

Но не та дата.

Не тот берег.

Я схватил Федотова за рукав.

— Какое сегодня число?

Он нахмурился.

— Что?

— Число.

— Восемнадцатое.

Сердце ударило сильнее.

— Месяц?

Федотов посмотрел на меня так, как смотрят на человека, потерявшего слишком много крови.

— Ноябрь.

Я уже знал ответ.

Но всё равно спросил:

— Год?

Он замолчал.

Где-то рядом упала мина. Земля дрогнула. С крыши землянки посыпался снег.

— Сорок первый, — медленно сказал Федотов. — Дмитрий, ты меня видишь?

Я видел.

Слишком хорошо.

Шесть июня 1944 года осталось позади.

Следующим днём для меня стало восемнадцатое ноября 1941-го.

Время не вело вперёд.

Оно даже не шло.

Оно бросало.

Как тело, которое взрывная волна швыряет от одной стены к другой.

— Вижу, — ответил я.

— Сколько пальцев?

Федотов поднял три.

— Три.

— Как меня зовут?

Я посмотрел на него.

Имя было рядом.

Чужая память удерживала его надёжнее моего собственного.

— Федотов.

— А тебя?

Вопрос оказался труднее.

Тейлор.

Бенджамин.

Клайд.

Этторе.

Томас.

Гарольд.

Эмиль.

Роберт.

Джеймс.

Майкл.

Роберт Матиас.

Александр.

Дмитрий.

Имена поднялись одновременно.

Я ответил не сразу:

— Лавриненко.

Федотов выдохнул.

Для него этого было достаточно.

Для меня — нет.

Немецкие танки не дошли до землянки штаба.

Кто именно их остановил, я тогда не понял. Где-то справа били противотанковые орудия. Из-за деревни подошли ещё советские машины. Пехота легла в снег и открыла огонь по немецким автоматчикам.

Бой распался на отдельные звуки.

Выстрел.

Пауза.

Разрыв.

Крик.

Двигатель.

Ещё выстрел.

После Омахи всё казалось медленным.

Там человек не успевал закончить мысль между двумя смертями.

Здесь у меня появлялись минуты.

Я не знал, что с ними делать.

Шарова накрыли шинелью.

Бедный оставался в танке.

Федотов сидел рядом со мной в воронке, сжав окровавленные руки между коленями. Он смотрел на горящую машину и не говорил.

В памяти Лавриненко начали открываться двери.

Не сразу.

Сначала пришёл запах.

Снег и дизель.

Потом — белая краска на броне.

Дорога.

Немецкая колонна.

Восемнадцать танков.

Тридцатьчетвёрка стоит на снежной целине без окопа и естественного укрытия. Белый корпус почти растворяется в поле. Люк открыт. Холодный воздух режет лицо.

Лавриненко считает машины.

Не торопится.

Ждёт, пока колонна подставит борта.

Первый выстрел — по головному танку.

Федотов уже держит следующий снаряд.

Второй — по машине за ним.

Потом огонь переносится в хвост колонны.

Последние танки останавливаются.

Средние машины сбиваются.

Колонна превращается в пробку.

Шесть подбитых.

Выход по оврагам.

Перелесок.

Смена направления.

Немцы стреляют туда, где Т-34 уже нет.

Это было не моё мастерство.

Лавриненко умел устраивать засады задолго до того, как я вошёл в его тело.

Другой спомен пришёл следом.

Штабная землянка в Гусенево.

Люди выносят на шинели генерала Панфилова.

Головы обнажены.

Пожилой красноармеец кричит:

— Генерала убили!

В памяти Лавриненко что-то рвётся.

Не броня.

Внутри.

На дороге появляются восемь немецких танков.

— В танк! Быстро!

Бедный занимает место за рычагами.

Шаров — у радиостанции.

Федотов — справа от орудия.

Лавриненко смотрит в прицел.

Первый немецкий танк приближается.

Выстрел.

Попадание.

— Бронебойный!

Федотов подаёт следующий.

Выстрел.

Второй танк загорается.

Потом третий.

Четвёртый.

Пятый.

Шестой.

Седьмой.

Семь выстрелов.

Семь горящих машин.

Танк останавливается.

Лавриненко открывает люк.

Выпрыгивает.

Немецкие экипажи бегут по снегу.

Он стреляет из пистолета.

Не потому, что это нужно.

Не потому, что так требует задача.

Потому что несколько минут назад видел генерала Панфилова на шинели.

Ярость быстрее расчёта.

Снаружи не видно нового противника.

Внутри танка Шаров остаётся у радиостанции и приборов.

Именно он замечает движение.

— Танки!

Лавриненко бежит обратно.

Успевает захлопнуть люк.

Десять машин идут от леса по снежной целине.

Несколько снарядов ложатся рядом.

Осколки стучат по броне.

Бедный берётся за рычаги.

В борт ударяет.

Дыра.

Дым.

Кровь.

Темнота.

И я.

Воспоминание оборвалось.

Я снова сидел в воронке.

Танк догорал.

Федотов по-прежнему молчал.

Теперь я знал цену семи попаданиям.

Семь немецких танков за семь выстрелов.

И одно решение, принятое в ярости.

Решение выйти из машины.

Погнаться за людьми, которые уже покидали бой.

Потерять несколько минут.

Открыть себя для следующей группы.

Восемь уничтоженных целей не делали девятую ошибку меньше.

Мастерство не отменяло ослепления.

Наоборот.

Чем лучше человек воевал, тем легче ему было поверить, что ещё один шаг тоже окажется правильным.

Федотов заговорил, не глядя на меня:

— Семь штук сожгли.

Я кивнул.

— Семь.

— Хорошо стреляли.

— Хорошо.

Он провёл ладонью по лицу, оставив чёрный след.

— А потом полезли из танка.

Я посмотрел на него.

Он тоже понимал.

Не всё.

Но достаточно.

— Не надо было, — сказал он.

В этих словах не было обвинения.

Только усталость.

Я мог бы ответить, что это сделал не я.

Что в тот момент меня здесь не существовало.

Что я пришёл уже после попадания.

Но тело было Лавриненко.

Память была Лавриненко.

Гибель Бедного и Шарова теперь принадлежала мне так же, как смерти на Омахе.

Война не спрашивала, кто именно принял решение.

Она оставляла последствия тому, кто продолжал жить.

— Не надо, — повторил я.

Федотов впервые посмотрел прямо.

Наверное, ждал оправдания.

Не дождался.

Снег начал падать снова.

Мелкий.

Редкий.

Снежинки исчезали над горящим корпусом, не долетая до брони.

К вечеру нас отвели дальше от передовой.

Не в тыл.

В ноябре сорок первого тыл находился там, куда ещё не дошли немецкие танки.

В землянке было тесно почти как в Т-34, но здесь можно было вытянуть ноги. У стены горела коптилка. На столе лежала карта, края которой намокли и завернулись. Кто-то пытался нагреть чай в закопчённом котелке.

Я сидел на ящике из-под снарядов.

Федотов напротив.

Между нами стояли два пустых места.

Никто их не занимал.

В землянку заглянул военфельдшер, осмотрел мою голову и сказал:

— Сотрясение. Если начнёт рвать или перестанешь видеть — докладывай.

Я едва не рассмеялся.

После девяти смертей за тридцать пять минут рвота казалась самым понятным симптомом.

Он обработал рассечённую кожу на затылке. Спирт обжёг. Наложил повязку.

— Полежать бы тебе.

— Полежу.

Военфельдшер посмотрел на мои руки.

— Это не твоя кровь?

— Не моя.

Он кивнул.

На войне такой ответ считался хорошей новостью.

Когда он ушёл, Федотов протянул мне жестяную кружку.

Внутри была тёплая вода, пахнущая дымом и железом.

Я сделал глоток.

Сразу почувствовал соль.

Омаха вернулась.

Я отставил кружку.

— Что?

— Ничего.

— Голова?

— Голова.

Он не поверил, но