«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

политработник.

— Тридцать семь немецких танков, — повторил он. — Подтверждаете?

Я смотрел на цифру.

Она была написана ровно.

Уверенно.

Как будто каждый подбитый танк можно было отделить от остальных и положить в собственную клетку.

Тридцать семь.

Сколько из них видел сам Лавриненко?

Сколько горело полностью?

Сколько было оставлено немцами и потом восстановлено?

Сколько подбили другие танки, стрелявшие по той же цели?

Сколько остановила артиллерия?

На войне цифры любили порядок.

Бой — нет.

— Товарищ старший лейтенант? — напомнил политработник.

— Запишите: экипажем.

Он нахмурился:

— Что?

— Уничтожено экипажем.

— Награждают вас.

— Стрелял я. Заряжал Федотов. Вёл машину Бедный. Шаров видел то, чего не видел я.

Писарь поднял глаза.

— Формулировка есть.

— Тогда оставьте формулировку. Но цифра принадлежит экипажу.

Политработник немного помолчал.

— Хорошо.

Он не стал спорить.

Возможно, потому что Бедный и Шаров были мертвы.

Мёртвым позволяли участвовать в победах, если это не требовало новых документов.

Писарь продолжил заполнять лист.

Тридцать семь.

Цифра зацепила что-то в памяти Бессонова.

Сначала — только имя.

Дмитрий Лавриненко.

Потом фотография.

Чёрно-белое лицо в танковом шлеме.

Статья в старом журнале.

Разговор преподавателя по истории военного искусства.

Лучший советский танковый ас первых месяцев войны.

Пятьдесят два танка.

Погиб под Волоколамском.

В декабре сорок первого.

Я замер.

— Что-то не так? — спросил политработник.

— Нет.

Память была неполной.

Я не помнил точную дату.

Не помнил населённый пункт.

Но знал главное.

Дмитрий Лавриненко не пережил этот декабрь.

До конца месяца оставалось двадцать шесть дней.

Возможно, меньше.

Я посмотрел на собственные руки.

Руки человека, чья смерть уже была записана в учебниках.

До сих пор будущее оставалось неизвестным.

Я не знал, в каком теле открою глаза.

Не знал, где умру.

Теперь впервые получил предупреждение.

Не точное.

Но достаточное.

— Подписывайте, — сказал писарь.

Я взял карандаш.

Почерк Лавриненко лёг под текстом.

Уверенный.

Быстрый.

Человек подписывал представление к награде и не знал, что награда не успеет найти его живым.

Бессонов знал.

И ничего не мог доказать.

Федотов ждал снаружи.

— Долго.

— Бумаги.

— Сколько насчитали?

— Тридцать семь.

Он присвистнул.

— Хорошо живём.

— Это не жизнь считают.

— А что?

— То, что успели сжечь.

Федотов посмотрел на меня внимательнее:

— Опять голова?

— Нет.

— Врёшь.

— Вру.

Он не ожидал признания.

— И что теперь?

— Теперь готовим машину.

— Это я понимаю. А врёшь зачем?

Я посмотрел на снег.

— Чтобы ты не задавал следующий вопрос.

— Уже задал.

Я прошёл мимо.

Федотов догнал.

— Командир.

— Что?

— Ты узнал что-то?

На войне люди быстро замечали, когда человек начинал смотреть на мир как на уже случившееся.

— Вспомнил, — сказал я.

— Что?

— Имя.

— Чьё?

Я остановился.

— Своё.

Он усмехнулся, но смех не получился:

— После контузии полезно.

Ночь с 6 на 7 декабря

К бою готовились в темноте.

Снег перестал, но ветер усилился. Он ходил между машинами, срывал с брони сухие снежинки и забивал их в щели.

Мельников проверял двигатель.

Не запускал надолго.

Только коротко проворачивал, слушал, глушил.

— Утром заведётся? — спросил Журавлёв.

— Если не заведётся, понесёшь.

— Танк?

— Двигатель.

Федотов принимал снаряды.

Осколочно-фугасные.

Бронебойные.

Каждый укладывался на своё место.

В темноте нельзя было ошибиться. Боеприпасы различали не только по маркировке, но и руками, по форме, по привычке.

Журавлёв проверял связь и позывные.

Теперь он говорил коротко.

— Первый — наш.

— Второй — Власов.

— Третий — Громов.

— Пехота?

— «Сосна».

— Артиллерия?

— Через штаб. Прямой связи нет.

Я заставил его повторить.

Потом ещё раз.

— Если потеряешь меня в эфире?

— Выполняю задачу.

— Какую?

— Передаю соседям обстановку. Слежу за пехотой. Не забиваю эфир.

— Если не понимаешь сообщение?

— Не повторяю как факт.

Федотов усмехнулся:

— Учёный стал.

— С вами станешь.

Я собрал командиров возле танка.

Карту положили на моторную крышу. Под ней ещё оставалось немного тепла, и снег вокруг бумаги медленно таял.

— Сложных команд не будет, — сказал я. — У каждого первая цель и сектор.

Показал Власову:

— Держишь правую сторону. Не лезешь за мной в одну улицу.

Громову:

— Остаёшься левее. Если видишь противотанковое орудие — не ждёшь разрешения.

— А если это танк?

— Тем более.

— Смена позиции?

— После двух-трёх выстрелов, если нас обнаружили. Не привязывайтесь к месту.

Один из командиров спросил:

— Если пехота отстанет?

Я посмотрел на него:

— Докладываете.

— А дальше?

— Дальше решаем по обстановке.

Ответ прозвучал правильно.

Слишком правильно.

Я ещё не знал, как скоро сам его нарушу.

Сапёрный лейтенант показал проходы.

— Обозначим ветками и белыми лентами. Двигаться строго между ними.

— Если головная машина подорвётся?

— Останавливаетесь. Не обходите без проверки.

Мельников хмыкнул:

— А если по нам стреляют?

Лейтенант посмотрел:

— Тогда выбирайте, что вам больше нравится. Снаряд или мина.

— Спасибо. Успокоил.

Мы ещё раз повторили сигналы.

Красная ракета — остановка.

Зелёная — продолжать.

Две белые — сбор за кирпичным заводом.

Потом командиры разошлись.

Экипаж остался возле нашего Т-34.

Федотов провёл ладонью по борту.

— Поспать дадут?

— Час.

— Два бы.

— Проспишь войну.

— Было бы неплохо.

Мельников устроился возле моторного отделения.

Журавлёв полез в корпус.

Федотов лёг под брезентом.

Я остался снаружи.

Вдалеке слышалось движение.

Ночью фронт не молчал.

Где-то работал двигатель.

Кто-то рубил промёрзшую землю.

Шли грузовики.

Лошади фыркали в темноте.

Люди шептались, чтобы не выдать себя противнику, хотя весь горизонт гудел от подготовки.

Я смотрел на танк.

Если память не обманывала, Лавриненко оставалось жить несколько дней.

Возможно, две недели.

Возможно, меньше.

Я мог изменить маршрут.

Не выходить из танка.

Избегать каждого миномётного обстрела.

Отказаться от опасного приказа.

Но тогда кем стану?

Человеком, который знает будущее и прячется от него?

Или человеком, который своей попыткой спастись создаст другую смерть?

История не была дорогой, по которой можно просто обойти яму.

Она напоминала минное поле без обозначенных проходов.

Каждый шаг мог спасти одного и убить другого.

Я закрыл глаза.

Сразу увидел берег Омахи.

Потом горящий Т-34.

Потом фотографию Лавриненко из старого журнала.

Открыл глаза.

Снег лежал на броне.

Танк ждал.

7 декабря 1941 года

До рассвета

Артиллерия начала издалека.

Сначала в темноте заговорили отдельные орудия.

Глухо.

С паузами.

Каждый выстрел проходил через землю и отзывался в днище танка.

Потом к ним присоединились другие.

Звук разросся.

Стал непрерывным.

Над нами шли снаряды.

Внутри Т-34 их слышали как тяжёлое движение воздуха, словно по небу над башней проносились невидимые поезда.

Впереди вспыхнул горизонт.

Первый разрыв.

Второй.

Потом десятки.

Немецкая линия исчезла в огне, дыме и поднятом снеге.

Земля дрожала под гусеницами.

Мельников держал двигатель на низких оборотах.

Танк вибрировал.

Внутри было тесно и темно. Горели слабые лампы. Лица казались серыми.

Федотов стоял возле укладки.

Журавлёв слушал радио.

— Артиллерия работает, —