«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

уже считались освобождёнными.

Слово появилось в донесении раньше, чем закончили стрелять в отдельных дворах.

Где-то ещё находили немецких солдат.

Где-то сапёры снимали мины.

Из подвалов выходили жители.

Медленно.

С недоверием.

Люди не сразу верили, что бой ушёл дальше.

Женщина в длинном тёмном платке стояла возле разрушенного дома. Рядом держалась девочка лет шести.

На ногах у ребёнка были обмотки из тряпок.

Сапоги, если они когда-то существовали, давно исчезли.

Возле немецкого грузовика нашли тюки с вещами.

Женские пальто.

Платья.

Детскую обувь.

Посуда.

Одеяла.

Награбленное в других деревнях.

В донесении это назовут трофейным имуществом.

Мельников принёс пару детских ботинок.

— Эти, наверное.

Ботинки были слишком большие.

Женщина взяла их обеими руками.

Не благодарила.

Просто смотрела.

Потом посадила девочку на обломок стены и начала обувать.

Носки пришлось заполнить тряпками.

Ребёнок встал.

Сделал несколько шагов.

Ботинки хлопали.

Девочка посмотрела на мать.

Не улыбнулась.

Наверное, разучилась радоваться вещам, которые появились после смерти других людей.

Мельников стоял рядом.

Потом отвернулся.

— Велики, — сказал он.

— Дорастёт, — ответила женщина.

В сводке грузовик останется трофеем.

На ногах ребёнка он превращался в возвращённую зиму.

Наш танк стоял возле кирпичного завода.

Федотов очищал башню изнутри.

Журавлёв возился с радиостанцией.

Мельников осматривал ходовую.

Я сидел на броне.

Снял шлемофон.

Впервые за двое суток услышал тишину.

Не полную.

Вдалеке работала артиллерия.

Кто-то кричал возле ремонтной машины.

Стучал молоток.

Ржали лошади.

Но рядом не стреляли.

Федотов высунулся из люка:

— Командир.

— Что?

— Спуск барахлит.

— Сильно?

— Пока работает.

Мельников снизу сказал:

— «Пока» — хорошее слово. На нём вся армия держится.

Журавлёв добавил:

— Радио тоже пока работает.

— А ты? — спросил Федотов.

— Я лучше радио.

— Такое же шумное.

Я слушал их.

Голоса уже не были отдельными.

Мельников говорил — я представлял двигатель.

Федотов — орудие.

Журавлёв — связь и правый сектор корпуса.

Четыре сердца начали биться в одном ритме.

Не потому, что мы стали друзьями.

Потому что в тесной улице каждый сделал то, чего не успевал другой.

Журавлёв увидел человека у гусеницы.

Мельников развернул танк.

Федотов заметил гранату.

Я приказал отойти.

По отдельности ни одно решение не спасло бы машину.

Вместе — спасли.

— Почему остановились? — спросил Федотов позже.

Мы сидели за танком и ели холодную кашу.

— Где?

— В деревне. Когда назад пошли.

— Потому что без пехоты дальше нельзя.

— Это ты сейчас так говоришь.

— А тогда?

— Тогда ты долго молчал.

Я вспомнил узкую улицу.

Дым.

Гранату на броне.

Человека возле гусеницы.

— Думал.

— Опять?

Он улыбнулся.

В предыдущей главе именно размышление задержало команду.

Но сейчас было иначе.

Я не искал идеальный момент.

Пытался признать, что уже сделал неправильный выбор.

Это занимало больше времени, чем само решение.

— Я хотел продолжить, — сказал я.

— Видел.

— Немцы отходили.

— Тоже видел.

— Если бы надавили…

— Может, прорвались бы.

— А может, остались бы там.

Федотов поднял ложку:

— Умный разговор.

— Почему?

— В нём никто не знает, что было бы.

Он съел кашу.

— Главное — назад вышли.

— Не главное.

— А что?

— Почему пришлось выходить назад.

Федотов пожал плечами:

— Потому что вперёд полезли одни.

Просто.

Без теории.

Без анализа.

Иногда заряжающий видел бой яснее командира.

Потому что не обязан был оправдывать решение.

9–11 декабря 1941 года

После наступления началась другая работа.

Танки ремонтировали.

Заправляли.

Перекомплектовывали боеприпасы.

Меняли повреждённые приборы.

Подтягивали гусеницы.

Выбивали замёрзшую землю между траками.

Очищали прицелы от снега и копоти.

Наш Т-34 получил несколько вмятин и царапин.

На лобовой броне оставался светлый след от попадания.

Краска вокруг него облупилась.

Федотов иногда проводил по отметине пальцем:

— Хорошо лёг.

— Кто?

— Снаряд. Чуть правее — хуже было бы.

Мельников ворчал:

— Не гладь. Не кошка.

Журавлёв заменил повреждённый кабель.

Работал дольше, чем обещал.

Но связь стала чище.

Федотов получил перевязку на ухо.

Слышал хуже слева.

Начал поворачивать голову, когда к нему обращались.

Мы пополнили боекомплект.

Снаряды снова заполнили пол.

В танке исчезло последнее свободное место.

Спали мало.

Ели на броне.

Чай пах соляркой, потому что кружки стояли возле канистр.

Хлеб замерзал.

Его приходилось держать возле печки или под одеждой.

Мокрые рукавицы ночью становились твёрдыми.

В землянках было тесно.

В избах — дымно.

Возле танка — холодно.

Люди выбирали не удобное место.

Наименее плохое.

Я начал учить экипаж действиям без меня.

Не объявлял это отдельно.

Просто задавал вопросы.

— Мельников, если меня убило и связи нет?

— Веду машину к месту сбора.

— Если места сбора уже нет?

— Ищу ближайшего старшего.

— Если танк подбит?

— Если можно — вытаскиваем. Если нельзя — снимаем оружие и уходим.

Журавлёву:

— Если я не отвечаю?

— Передаю командование по цепи.

— Позывные?

Он перечислил.

Федотов слушал.

— Ты что, новый экипаж себе готовишь?

— Старый учу.

— Без командира?

— Командир тоже может сломаться.

— Машина или командир?

— И то и другое.

Он посмотрел на меня:

— Ты куда собрался?

Ответ пришёл сам:

— Вперёд.

— Это я знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что ты готовишь нас так, будто сам не пойдёшь.

Я отвернулся к танку.

Федотов ждал.

— Все должны знать работу после гибели другого, — сказал я.

— Это правильно.

— Тогда в чём вопрос?

— В том, почему ты вспомнил об этом именно сейчас.

Я не ответил.

Он больше не спрашивал.

Но начал смотреть внимательнее.

В эти дни память Бессонова продолжала искать точную дату.

Лавриненко.

Пятьдесят два танка.

Гибель под Волоколамском.

Декабрь 1941 года.

Фотография.

Короткая биография.

Возможно, я читал её в училище.

Возможно, видел в журнале.

Знание находилось рядом, но не открывалось полностью.

Как слово, которое вертится на языке.

Я пытался вспомнить место.

Горюны?

Гряды?

Покровское?

Названия появлялись и исчезали.

Не был уверен, принадлежат ли они будущей памяти Бессонова или настоящей памяти Лавриненко.

Чем сильнее пытался, тем больше смешивались два человека.

Иногда просыпался и не понимал, кто именно боится декабря.

Александр, знающий историю.

Или Дмитрий, которому тело подсказывает приближение смерти.

17 декабря 1941 года

21:00

Офицер связи прибыл после наступления темноты.

Сапоги были покрыты снегом. Воротник шинели поднят. Он вошёл в землянку, стряхнул с плеч белую пыль и сразу развернул карту.

Командиры собрались вокруг.

Коптилка давала мало света. Лица появлялись и исчезали в дыму.

— Получена задача на Волоколамск, — сказал офицер. — Передовой отряд действует по направлению Гряды, Чисмена, Покровское, Горюны.

Слово ударило сильнее выстрела.

Горюны.

Память открылась.

Не постепенно.

Сразу.

Дмитрий Фёдорович Лавриненко погиб 18 декабря 1941 года возле деревни Горюны.

После боя.

Вышел из танка, чтобы доложить командованию.

Миномётный осколок.

Я вспомнил всё.

Точную дату.

Место.

Даже нелепую простоту смерти.

Человек пережил десятки танковых боёв.