Великий Кузнец - 5 - Анри Олл

Я от неожиданности даже отшатнулся на полшага.

— Эй, ты чего? — пробормотал я, чувствуя, как щека под меткой от её губ начинает предательски теплеть.

Аня уже отошла обратно к своему столу. Она не ответила. Ни слова. Просто взяла в руки очередной серый гриб, повертела его, изучая структуру, и её губы растянулись в лёгкую, едва уловимую, но совершенно искреннюю улыбку. Улыбку облегчения, может быть, даже крошечного счастья среди всей этой круговерти забот, опасностей и магии. Она улыбалась, погружённая в своё важное дело, а я стоял с ножом и полуочищенной картофелиной в руках, чувствуя на щеке призрачное тепло и наблюдая, как вечерний свет окончательно окрашивает её каштановые волосы в цвет старой меди, а грибы на столе мерцают, как осколки далёкой невозможной луны.

Глава 30

Предрассветный час

Время, когда мир застывает в хрупком равновесии между ночью и днём. Меня разбудило не громкое звучание, не толчок и не крик, а нечто иное: тихое и внутреннее. Возможно, это было смутное ощущение завершения одной фазы сна и непроизвольный переход в другую, более чуткую. А возможно: просто сильно пересохло в горле и хотелось пить. Или это все-таки был какой-то шум? Неважно. Сознание всплывало из глубины медленно, как тяжёлое бревно из тёмной воды. Сначала — лишь осознание того, что я не сплю. Потом — понимание собственного тела: спина, чуть затекла от непривычной позы, тёплое одеяло, прохладный воздух на лице.

Я открыл глаза. Потолок над кроватью был едва различим в густых сумерках. Повернув голову к окну, я увидел небо. Оно уже не было чёрным, бархатным, усыпанным движущимися голубыми звёздами. Последние из них тускло мерцали где-то высоко у зенита, готовые раствориться. А низ, там, где небо встречалось с зубчатым силуэтом леса за полем, окрашивался в холодный, глубокий синий цвет. Цвет промытой льдины, цвет густых теней в глубине ущелья. Это был синий предрассветный час — самый тихий, самый беззвучный момент суток, когда даже ветер затихал, притаившись.

В горле сухо скребло, слизь загустела, вызывая лёгкий, но настойчивый дискомфорт. Я широко зевнул, чувствуя, как напрягаются мышцы челюсти, и в полости рта от этого движения становится ещё суше. Воды на тумбочке рядом не было. Я оставил кружку внизу вечером.

Со вздохом я отбросил одеяло. Деревянный пол под босыми ногами сейчас был прохладным, почти холодным. Я встал, костяшками потёр сонные глаза и мельком глянул на то место, где обычно сворачивалась калачиком на старом овечьем одеяле наша кошкодевочка. Одеяло лежало смятым и сохранившим отпечаток маленького тела, но само место было пусто. Ни чёрного пушистого комочка, ни блеска золотистых глаз в полумраке.

«Что ж», — подумалось без особой тревоги, — «ничего необычного, её дикая природа брала своё: наверное, уже резвится где-то на опушке, ловит утренних мышей в высокой траве или, что более вероятно, устроилась у пруда, занявшись своей „когтистой рыбалкой“ с восходом».

Она часто пропадала на рассвете, возвращаясь во время завтрака к крыльцу.

Босиком, стараясь ступать как можно тише, чтобы не разбудить Сергея или Аню, я спустился по скрипучей лестнице вниз, в общую комнату.

Печь уже не тлела, лишь отдавала остаточное сухое тепло. Стол, заваленный вчерашней утварью, книгами и остатками трав, был похож на тёмный остров. И тут мой взгляд упал на клетку в углу.

Рядом с ней, на полу, сидела на корточках маленькая тёмная фигурка. Полная, абсолютная неподвижность, нарушаемая лишь лёгким шевелением кончика чёрного хвоста: фелид. Она не ушла, сидела здесь, поджав под себя ноги и обхватив коленки руками. Её спина была прямая, уши с чёрными кисточками напряжённо вытянуты вперёд. Кэтфолк не смотрела на меня, не обернулась на скрип ступеней. Весь её интерес, всё её существо было сосредоточено на содержимом клетки. Она разглядывала рыжего зверька с таким сосредоточенным, гипнотическим любопытством, что казалось, девочка пытается силой взгляда понять его суть и проникнуть в его сон.

Я медленно, ступая с пятки на носок, подошёл ближе. Фелид не шелохнулась, не проявила ни малейшего признака того, что заметила моё приближение. Я остановился в шаге от неё, тоже ничего не говоря. Сначала я посмотрел на неё: на её профиль с острым носиком, на тёмные ресницы, оттеняющие золотистые глаза, широко раскрытые в темноте. А потом перевёл взгляд на энфилда.

Лисенок спал. Не в том тяжёлом, беспробудном забытьи, в котором мы его оставили вчера, а, казалось, в более естественном, более спокойном сне. Его рыжий мех поднимался и опускался с ровным, пусть всё ещё неглубоким ритмом. Раньше его дыхание было прерывистым, поверхностным, как у птички. Сейчас же: да, оно было спокойнее, более размеренным, грудная клетка расширялась плавно, без судорожных вздрагиваний. Хороший знак, хотя я не врач и не ветеринар. Бронзовый ошейник на его шее тускло поблёскивал в слабом свете, пробивающемся из окна.

И в этот момент, нарушая долгую тишину, девочка заговорила. Её голос был тихим, чуть хрипловатым от недавнего сна или скорее от долгого молчания, но на удивление чётким. Она не смотрела на меня, её взгляд был всё так же прикован к энфилду. — Онь тъйакой зьэ, какь и я… мням, — грустно произнесла она.

Её «ломаный» детский язык, с его заменой «р» на «ль», «ш» на «сь», с мягкими, почти исчезающими согласными, прозвучал не как забавная нелепость, а как что-то щемяще-искреннее. «Он такой же, как и я, мням». Последнее «мням» было не словом, а скорее звуком, кошачьим мурлыкающим подвыванием, выражающим одновременно грусть, понимание и странную солидарность.

Мне действительно нечего было добавить. Что можно сказать? Она была абсолютно права. Я остался стоять рядом, ощущая холод пола через подошвы ног, глядя то на спящего лисенка, то на девочку-кэтфолка. Она, наверное, так же потеряла своих родителей, свою стаю, свою… что там у фелидов? Деревню, клан, прайд? Семью. Кого-то, кто о ней заботился. А потом её поймали, посадили в клетку. Пускай не в эту грубую гоблинскую колоду из веток и грязи, а в другую, с ржавыми железными прутьями на невольничьем рынке Аргониса. Но от этого не легче. Страх, беспомощность, отчаяние: они одинаковы за любой решёткой. Девочка смотрела на этого зверька и видела в нём отражение собственного недавнего прошлого: пленника и чужака в этом мире людей.

Мы стояли так в молчании ещё несколько мгновений. Тишь была густой, почти