Полостан - Нил Стивенсон

Тем временем наплыв оклахомцев привлек сюда преподобного Кидда в качестве некоего миссионера или капеллана; он женился на медсестре Ван Эссен. Дон, распростертая на койке, не могла сообразить, что забыли тут все эти оклахомцы, но вокруг много было такого, чего она не поняла бы, даже находясь каждую минуту в кристально ясном сознании. Так или иначе, теперь здесь заправляли Кидды.

Все это она извлекла из слов миссис Кидд в моменты просветлений. Миссис Кидд любила, ворвавшись в палатку, исправлять и проверять то, что лучше было не трогать. По ходу дела она разговаривала с Дон так, будто та в сознании, хочет ее слушать и знает миссис Кидд куда ближе, чем на самом деле. Дон, почти не в силах разбирать слова, видела больше, чем слышала. Миссис Кидд по провинциальным меркам одевалась дорого. Даже вполне зажиточная фермерша носила бы бумажное платье без чулок, волосы заворачивала пучком на затылке, а губы красила по воскресеньям. Миссис Кидд ходила с укладкой, а белые чулки и красную помаду изводила со скоростью пожара в универмаге.

Довольно про Киддов. То проваливаясь в забытье, то приходя в себя, Дон силилась понять, что произошло с ней самой. Она уже знала, что ее «очистили» от «мерзости», которая теперь плавала в банке с формалином у Пупсика на столе – наглядное свидетельство присутствия сатаны в мире. Он угрожал показать эту банку Дон всякий раз, как та позволяла себе робко усомниться в его рассказе. Дальше ей сделали операцию, которую описывали исключительно в библейских выражениях – выскабливание? Операция прошла неудачно. Нежизнеспособные зародыши – дело вполне обычное. Как правило, это заканчивается выкидышем. Пупсик увидел эмбрион, объявил его демоном и приписал себе чудо исцеления.

Она проснулась, а они стояли вокруг ее койки, изгоняя демонов. Воспоминания, свежие, но ложные, подсказывали, что она галлюцинирует.

Она проснулась под водой. Множество рук топило ее. Это была не галлюцинация. Какой-то глубокий подсознательный инстинкт не дал ей вдохнуть. Она лежала на спине, глядя на кольцо лиц, дробящихся от колыхания воды. В центре кольца, высоко наверху, зыбился белый дом на розовом песчаниковом уступе.

Брыкаясь, она задела пяткой дно, уперлась обеими ногами и толкнулась – чужие руки отдернулись, дали ей вырваться на воздух. Она стояла в реке, люди в костюмах окружали ее, словно на похоронах. Но они всего лишь ее крестили: очевидно, она сама дала согласие на этот обряд под воздействием какого-то препарата. Они были в холодной прозрачной речке на излучине, огибающей песчаниковый обрыв с деревьями и домом наверху.

Это было второе ее крещение; первое произошло в маленькой православной церкви под Петроградом, когда Дон было семь. Нынешнее, впрочем, происходило в таком месте, которое она всегда будет нутром ощущать как свою родину. Среди этих равнин она появилась на свет. Сейчас она вдыхала первый природный запах, который услышала в жизни: полыни, пыли, холодной текучей воды, древесного дыма, сосновой хвои. В какой-нибудь древнегречески-мифологической версии ее истории это придало бы Дон некую автохтонную мощь и она бы вырвалась на свободу, однако края эти были в равной мере убежищем и тюрьмой. Зимы, дикие звери, бескормица и враги заставляли людей сбиваться кучками в лагерях, домиках, типи, где можно сидеть у огня и хлебать из общего котла. А присоединившись к таким сообществам, люди уже и мысли не допускали о том, чтобы уйти, и оттого покорялись тем, кто силой личности, физической мощью или богатством брал над ними власть. Дон сформировали такие сообщества в той же мере, в какой сформировала ее местность. На рудниках, в поселках лесорубов, на ранчо заправляли боссы, часто деспотично. Люди, к такому непривычные, восставали. Начинались открытые войны между рабочими и нанятыми боссом головорезами. Вмешивался закон. Так возникла теневая культура обитателей Дикого Запада, слишком своенравных, чтобы стать коммунистами, и слишком правильных, чтобы податься в бандиты. Такими были родичи ее матери. Они ездили в Чикаго на съезды ИРМ, где завораживали профсоюзных деятелей из восточных штатов своей удалью, своими рассказами о столкновениях на шахтах в двух милях над уровнем моря, и после короткого обреченного романа все шло наперекосяк: восточные профсоюзные деятели пытались навязать им революционную дисциплину, а в ответ получали рекомендацию идти в жопу. Мать Дон познакомилась с ее папой на одном из таких съездов. Папа поехал с ней на запад посмотреть, что там и как, и влюбился в нее и эти края. Итак, когда Дон с головой, совершенно прояснившейся от ледяной воды, вынырнула из реки, она поняла, что оказалась на родине, но родина эта будет тюрьмой, если не вырваться из общин, где заправляют Кидды.

Чувствуя себя гораздо лучше, она отказалась от вечернего укола. В итоге Пупсик и двое его приспешников держали ее, пока миссис Кидд, глядя Дон в глаза, вгоняла иглу ей в вену. «Ну-ну-ну», – бормотала миссис Кидд. Это всегда было последнее, что Дон слышала, прежде чем отключиться.

Она очнулась в комнате с дощатыми стенами, привязанная к кровати. Пупсик сидел рядом с ней вполоборота. Его левая рука гладила ей грудь, а правая была занята нехорошим. Дон услышала запах нагретого вазелина и увидела, как Пупсик скорчился, кончая на ее простыню.

Она проснулась одна в той же комнате. Там же была миссис Кидд с черной коробочкой шприцев.

– Как сегодня моя маленькая коммунисточка? – весело спросила миссис Кидд, в поте лица изображая ехидную бодрость. – Надо было оставить тебя у дороги, чтобы тебя волкам съесть! Шлюха… заявилась из Чикаго со своим монстром… неблагодарная, нераскаянная… а теперь охмуряешь моего мужа!

Живя среди образованных людей, изучавших фрейдовский психоанализ, Дон отучилась употреблять слово «сумасшедшая». Однако это было нормальное слово для таких мест, где – что бы ни говорил Фрейд – люди, особенно заполучившие хоть капельку власти, просто слетают с катушек и забредают в сумеречный мир, наполовину ими же придуманный, наполовину превратно видимый через причудливую систему самообмана. Миссис Кидд – сумасшедшая. И, вероятно, на наркотиках – скорее всего, каком-то амфетамине. Дон оставалось одно – говорить с ней спокойно, даже кротко, в надежде достучаться до здравой части ее рассудка.

– Если вы меня отпустите, я отсюда уеду.

– Ясное дело, уедешь! Хочешь уйти от расплаты за преступление?

– Какое преступление?

– В тюрьму ты уедешь, и никуда больше. И я буду тебя там держать, пока не подпишешь бумаги.

– Какие бумаги?

– О, я проверила твой чемодан. Нашла твои коммунистические книжки. И ветеранские бумаги. Не напрягай свою хорошенькую головку… Аврора.

У Дон в голове мутилось не только от препаратов. Она не слышала