Полостан - Нил Стивенсон

Видимо, она все-таки устроила спектакль, потому что теперь на нее смотрела не только Бланш. Весь вагон проснулся, прибежали проводники. Паровозный гудок, так славно баюкавший ее двадцать четыре часа назад, изменился: несмолкающие тройные свистки разносились по бескрайней прерии, словно дымовой сигнал в ночи. Как отлично знала Дон, так вызывали медицинскую помощь к ближайшему полустанку – пункту перегона скота или индейской резервации, – обозначенному в расписании Большой Северной железной дороги нечитаемым петитом. Люди на этих полустанках, проснувшись в три часа ночи от долгого паровозного гудка, перекатывались на другой бок и засыпали снова, а некоторые даже умели различать машинистов по тому, как те сигналят. Тройной же свисток врывался в сон кошмаром и гнал их на станцию.

Такие люди и вынесли Дон из поезда на носилках. В последнюю секунду она показала глазами на багажную полку; попутчики, отчаянно желавшие хоть чем-нибудь помочь, сняли чемодан и грохнули на деревянную платформу рядом с ней. Незатейливая табличка гласила: «Форт-Сиклс». Пахло полынью. Спазмы усилились настолько, что Дон впервые закричала от боли. Ее вроде бы везли по пыльным ухабам в кузове грузовика, но в памяти осталось лишь смутное ощущение вроде детских воспоминаний о матери, скачущей на коне через похожую местность, рыжих волосах на ветру, голубой воде озера Мичиган и пароходе в Петроград.

Потом – белая комната, женщина с белым лицом, уколы и шипящая маска.

Штампы голливудского кино, подкрепленные моральным духом выставки «Век прогресса», в котором Дон мариновалась три месяца, а также естественное облегчение от того, что она вообще проснулась, настроили ее на ошибочный – то есть чрезмерно оптимистичный лад. Она лежала на койке, что-то было натолкано в ее влагалище. Благоразумие советовало не шевелиться. Логика подсказывала, что она в больнице, но чем больше Дон оглядывалась, тем больше видела, насколько тут все собрано на живую нитку. Она лежала в большой палатке, возможно, списанной после Великой войны. Помещению явно старались придать хотя бы вид постоянного – настелили на землю дощатый пол и протянули наверху электрические провода. Суровый ветер Высоких равнин трепал брезентовую крышу и задувал в ржавую печную трубу, пронзавшую брезент сквозь наклонную асбестовую пластину. Пахло креозотом. Занавески отделяли пространство чуть шире койки. За ними другие больные храпели, невнятно разговаривали или безостановочно звали некую миссис Кидд. Дым от их сигарет вплывал над занавесками в маленькую выгородку Дон, вспыхивая в проблесках света из проеденных молью дырок в брезенте. Хлопающая дверь и гулкое эхо намекали, что палатка примыкает к деревянному дому. Там крутилась пластинка с гимнами. Это было не чинное четырехголосие старинных епископальных церквей севера, а праведные вопли суровых южных фанатиков.

– О, проснулась, – произнес женский голос со скандинавским акцентом Среднего Запада.

Движение занавесок подсказало Дон, что кто-то подглядывал в щелочку, которой она прежде не заметила. Послышалось удаляющееся шурш-шурш-шурш трущихся между собой толстых ног в грубых чулках. Два разных хриплых мужских голоса разом воззвали к миссис Кидд – один с оклахомским акцентом, другой с техасским. Однако у миссис Кидд была сейчас одна задача – докричаться до какого-то мужчины (надо думать, в примыкающем доме), которого она именовала поочередно «преподобным Киддом», «дорогулей», «золотцем» и «пупсиком».

Мужчина подошел, славя Иисуса, и отдернул занавески.

В лазарете стояла примерно дюжина коек, из них восемь были заняты – половина белыми, половина индейцами. Индейцы – надо полагать, лакота – звуков не издавали, и Дон до этой минуты не знала, что они здесь. Белые были тощие и небритые. Дон предположила, что это оклахомцы, бежавшие на север от черных бурь и отраженные длинной твердой границей Канады.

Она неплохо знала эти края и догадывалась, что Форт-Сиклс еще не так давно был настоящим фортом в военном смысле слова. Когда он исполнил свою миссию – покорить индейцев, ему назначили другую – присматривать за ними и оделять их теми товарами и благами, какие соизволит выделить правительство. Такие места часто привлекали непорядочных людей, знающих, что им многое сойдет с рук. И впрямь, часто ли правительство отправляло инспекторов и аудиторов в такие места, как Форт-Сиклс?

Преподобный Кидд стал для Дон Пупсиком с того мгновения, как она увидела его пухлое лицо и копну рыжих волос. «Восхвалим Иисуса!» – воскликнул он. Непонятно было, это само по себе хвала или указание Дон. Он и миссис Кидд – коренастая женщина в одежде медсестры (включая белые чулки), подошли, встали на колени по бокам от койки и каждый взял Дон за одну руку. Свободные руки они соединили домиком над ее животом.

– Господи, – нараспев произнес Пупсик, – милостью Твоею миссис Кидд исторгла из этой девицы демона и очистила ее чрево от Люциферовой порчи.

– Сатана осквернил ее своей мерзостью, – подхватила миссис Кидд, – и тянулся чешуйчатой лапой утащить ее душу в ад, но Твоею небесной силой, действующей через целительное прикосновение преподобного Кидда, она спасена с края пропасти. Теперь помолимся, чтобы бедная сиротка раскаялась в грехах и обрела новую семью. Аминь!

– Аминь! – повторил Пупсик.

Оба умолкли, и Дон поняла, что они выжидательно на нее смотрят. Несколько «аминь!» донеслось со стороны тех оклахомцев, что были в сознании и воспринимали происходящее. А может, для них это был как удар молоточком под колено.

– Откуда вы знаете, что я сирота? – спросила Дон.

Они знали, потому что она им рассказала. И, как мало-помалу сообразила Дон в следующие несколько дней, рассказала она все потому, что миссис Кидд накачивала ее лекарством – обезболивающим, которое обычно применяется в ветеринарии, но миссис Кидд колола его индейцам, в чьем случае побочными явлениями (галлюцинациями, амнезией, спутанностью речи) можно было пренебречь, учитывая, насколько оно дешевле человеческих лекарств и как это помогает сэкономить деньги налогоплательщиков. Миссис Кидд не скупилась ни на него, ни на морфий – более дорогой препарат, который, так и быть, не пожалела для белой девушки.

Между галлюцинациями от лошадиного лекарства и наркотической морфиновой дремой Дон осознавала свое новое положение чередой обрывочных образов, красочных и сюрреалистичных насколько, будто ее привязали к капоту грузовика и на высокой скорости провезли по «Веку прогресса».

Миссис Кидд, бывшая сестра Ван Эссен, урожденная Труди Ларсон, прежде заправляла здесь вместе с мужем, доктором Ван Эссеном, который отправил себя на тот свет передозировкой морфия. Управление по делам индейцев, которому принадлежала клиника, пока не удосужилось прислать замену, так что вдова осталась тут старшим медиком.