Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

такой теперь едим. Думаешь, мне хороший дают? Я при вашей кухне спину надрываю — воду таскаю да котлы чищу, я всё вижу. Как хлеб отсыреет да заплесневеет, его нам и отдают. Немец такое уже не ест, а русскому, стало быть, сойдёт. Вчера картошку перебирала, гнилую. Половину повыкидывали, а из остатков нам велели варить. Ни собака, ни свинья бы есть не стала. Ничего, едим. И ты поешь. Что лупишься? Не дозрел ещё до такой еды? Ну, посиди. Дозреешь.

Немец снизу глядел на неё круглыми глазами и ничегошеньки, конечно, не понимал. Ни словечка. А Марфа остановиться уже не могла. Она не кричала, но слова её не заканчивались, текли и текли.

Всю жизнь она была женщиной сердобольной. Побирушку не отпускала без куска, приблудную кошку без плошки. А теперь вот стояла над ямой с живым человеком и ровно ничего не чувствовала — жалость в ней будто выгорела вся. Злость одна осталась. За дома сгоревшие, за соседей и родню, которых больше нет, а было их пол-улицы. За гнилую картошку. За то, что горбатилась теперь на тех, кто всё это устроил.

И ведь попробуй скажи им, что больше работать не пойдёшь, думала она, глядя, как немец разевает рот в крике. Тут же староста прибежит, а следом жандарм. В лучшем разе побои причинят, в худшем же — уведут, и ищи потом человека.

Немец в яме закричал громче, что-то по-своему — даже хорошо, что она не понимала, что это за «лос», и в голосе даже отчаяние послышалось. Но Марфа и бровью не повела. Плохо ему тут? Людям нынче похуже приходится, и хорошим людям.

Она захлопнула крышку. А потом подумала, приволокла еще из сеней старый войлок и накрыла люк, а поверх войлока раскатала ковёр — не старый половичок, а оставшийся ещё от довоенной жизни, тот, что берегла дочке на свадьбу. Только нет больше дочки. Из-за таких гадов и нет.

Из-под пола ещё доносилось глухое, еле различимое мычание. Потом стихло и оно.

Марфа поправила ковёр носком и пошла ставить воду. Дел на день было много.

* * *

Справа ударил оглушительный взрыв, и Ростовцев упал на землю, хоть и с запозданием. Осколки уже просвистели над головой секунду назад. А он лежал. Уже осыпалась вокруг поднятая взрывом сухая земля, а он всё вжимался в грунт, стиснув зубы. Потом поднял голову. Впереди, у сгоревшего дома, оседала бурая пыль, и оттуда, из пыли, кричал человек, которого зацепило миной. Кричал на немецком, высоко и отчаянно, а потом завыл на одной ноте.

Но на крик этот особо никто не обращал внимание. Обычное дело…

— Встать! — рявкнули сзади, тоже по-немецки. — Продолжать работу!

Работу… — подумал Дмитрий. — Не бой, а работу… Но такую же смертельную, как если бы их бросили в атаку.

Ростовцев поднялся, отряхнулся и снова взял свой инструмент для поиска мин.

Инструментом Ростовцеву служил минный щуп — немецкий Minensuchstab образца тридцать девятого года. Длинный, лёгкий, составленный из металлических трубок, с тонким закалённым остриём на конце. Держать его нужно не всей пятернёй, а легко, пальцами: тогда по слабой отдаче лучше чувствовалось, во что упёрлось жало.

Перед выходом на утреннем инструктаже унтер из сапёров собрал новичков и показал, как им работать. Объяснял, что давить нельзя. Щуп следует вводить в грунт осторожно и при этом почти отвесно. Почувствовал сопротивление — остановись и проверь ещё раз, рядом. В камень остриё упиралось резко, с твёрдым коротким толчком. Металл же отзывался иначе, иногда со слабым звоном по трубке. Дерево чувствовалось хуже всего, жало входило в него глухо, с небольшим сопротивлением, и неопытный человек легко мог принять такой контакт за твердый грунт.

Унтер особенно предупредил про русские мины в деревянном корпусе. Такие почти не давали сигнала обычному миноискателю, и если металлических деталей было мало или они лежали глубже, прибор мог мину пропустить. Поэтому после миноискателя всё равно приходилось проверять подозрительные места щупом.

— Если вдруг почувствовали дерево — дальше не давите, — сказал унтер. — Руки убрали, место запомнили и зовёте сапёра. Самим ничего не раскапывать и не трогать. Наткнётесь на проволоку — тоже замерли. Один лишний нажим, и объяснять второй раз уже будет некому.

На этом обучение закончилось. Пять минут на разбитой улице, а потом несколько пробных уколов в землю — и штрафников погнали вперёд, проверять кварталы.

Рабочую команду разбили на небольшие группы, каждой дали свой участок для обследования: кому улицу, кому двор, кому проход между развалинами. Ростовцеву с Кранцем достался узкий проулок между двумя выгоревшими домами. Стены обвалились почти до фундамента, кирпич вперемешку с землёй лежал прямо на дороге, а кое-где из завалов торчали обгорелые балки.

Русские, отходя из этих кварталов, оставили мины в местах, где немцы наверняка должны были пойти следом: на проездах, во дворах, возле удобных обходов и в промежутках между домами. Особенно подозрительными были такие точки, где через развалины сама собой напрашивалась дорога.

Теперь эти проходы проверяли заключенные из полевой штрафной роты. Метр за метром, шаг за шагом. Ростовцев осторожно вводил щуп в грунт перед собой, проверял и только после этого переносил ногу вперёд. Если под остриём чувствовалось что-то подозрительное, место отмечал тряпицей и звал сапёров. Технике и пехоте требовалась дорога, а прежде чем по ней пойдут грузовики, тягачи и солдаты, кто-то должен был пройти первым и проверить каждый метр.

Сегодня первыми шли они.

Шинели на них были солдатские, а всё же никого из отряда солдатами даже с первого взгляда уже не назовёшь. Обмундирование старое, прожжённое, местами расползшееся по швам. Погоны сняты, петлицы спороты, шевроны и наградные ленты сорваны. На ткани остались более тёмные полосы, дырочки от ниток. Всё, что осталось от званий и наград. И самое поганое — зашивать всё это не разрешали. Пусть каждый встречный сразу видит, кто перед ним. Не строевой солдат боевой части, а осуждённый военнослужащий, которого суд отправил отбывать наказание в штрафную полевую. Пятая рота второй такой части.

Про пятисотые батальоны Ростовцев слышал ещё до Сталинграда. Там человеку хотя бы возвращали оружие и давали шанс заслужить дорогу обратно, в обычную часть — если, конечно, он выживет в таких вылазках. Здесь было иначе. Здесь винтовок вовсе не давали.

И вот один из заключенных, у сгоревшего дома, нашёл мину подошвой, а не щупом.

Скорее всего, это была русская ПМД-6 — небольшой деревянный ящичек сантиметров в двадцать длиной, чуть шире ладони. Русские