Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

Этому повезло хотя бы в одном: санитар оказался рядом. Жгут затянули выше раны, культю быстро перебинтовали и оттащили пострадавшего к битой стене, подальше от прохода. Там и оставили ждать машину. Сказали, заберут вечером, когда пойдёт транспорт к лазарету.

Заключённый теперь лежал на шинели, вытянув здоровую ногу, а перебинтованную держал обеими руками чуть выше колена. Повязка уже потемнела от крови. Он стонал и стонал — хоть и негромко, но без остановки, всё на одной ноте, и этот звук тянулся над улицей, пока остальные продолжали искать мины.

— Слышишь, как воет? — вполголоса сказал напарник Ростовцева, вводя щуп в землю. — Нарочно его тут положили. Чтобы мы слушали…

Напарника звали Бруно Кранц, здесь, в роте, он считался уже старожилом, потому что служил, а вернее, отбывал, уже третью неделю. Бруно был среднего возраста, но похожий на старичка, потому что худой — одни кости. Щупом он работал умело, без единого лишнего движения, будто всю жизнь этим занимался.

— Видишь колышки? — Кранц повёл головой на белые палочки, редко расставленные по краям рабочей полосы. — Думаешь, мины ими отмечены? Нет, дружок. Это наша граница. Шагнёшь за них без команды, часовой стреляет сразу. Кричать «стой» ему не обязательно, такой порядок. Так что работай и с полосы не сходи.

— Нет… — замотал головой Ростовцев. — Это границы минных полей. Не могут они вот так в нас стрелять.

— А ты попробуй, проверь, — хмыкнул Кранц. — Сегодня мы с тобой, Дмитрий, выжили… а про завтра загадывать не будем. Я не хочу подыхать вот так, без погон, в рванье, и со щупом вместо винтовки. Я солдат.

Ростовцев оглядел себя. Ещё неделю назад на левом рукаве у него был ефрейторский шеврон, за плечом — винтовка с оптическим прицелом, и командование уважало его как подготовленного специалиста, снайпера.

Теперь от прежнего положения не осталось ничего. На нём висело затасканное обмундирование без погон, петлиц и знаков различия, а в руках вместо винтовки был длинный минный щуп. Здесь никого не интересовало, кем он был неделю назад. Теперь он был одним из осуждённых, лишь одним из тех, кого первыми посылали на смерть.

— Сколько тебе дали? — спросил Ростовцев.

— Восемь месяцев, — ответил Кранц. — Отбывать вот сюда прислали. Только месяцы я бы на твоём месте не считал. Здесь другой календарь жизни.

— А бежать никто не пробовал?

— Куда? — Кранц покосился на него. — К русским? Да они и пленных не берут. Попал — и всё, конец.

Дмитрий нахмурился.

— Кто тебе это сказал?

— Все говорят.

— Я был на передовой, — сказал Ростовцев. — И ничего такого не видел.

Кранц пожал плечами:

— А в плену у русских был?

— Нет.

— Вот и я не был. И проверять на собственной шкуре не собираюсь. Нам с тобой один путь, Дмитрий: дожить до конца срока и не заработать сверху нового.

Кранц осторожно переставил щуп и только потом шагнул следом.

— Хотя говорят, есть ещё одна лазейка. Если несколько месяцев продержишься без взысканий, работать будешь как положено и начальство даст хорошую характеристику, могут представить к переводу в пятисотые. Не обязаны, конечно. Кого возьмут, кого нет.

— В пятисотые? — переспросил Ростовцев, хотя уже понял, о чём речь.

Но зачем лишний раз показывать свою осведомлённость. Да и потом, кроме болтовни Кранца, слушать тут нечего. Только стоны того несчастного. Так что пусть Бруно рассказывает…

— В батальоны для искупления, — пояснял тот размеренно между делом. — Там уже оружие дают. Форма нормальная, погоны вернут, снова служишь в строю. Только задачи дают такие, что ещё неизвестно, что лучше. Оттуда-то тоже далеко не все возвращаются.

Он помолчал и кивнул вперёд, на разбитую улицу.

— А пока остаётся надеяться, что фронт уйдёт отсюда дальше. Захватим Сталинград, тогда, может, и нас с мин снимут. Дороги заставят чинить, завалы разбирать. Тоже работа каторжная, зато каждый шаг не думаешь, что сейчас ногу оторвёт.

Наконец, подъехала полевая кухня, и рабочей команде, отложившей щупы, раздали обед.

Каша была ячменная, но слишком серая, и от неё шёл слабый, но вполне внятный затхлый душок залежалого зерна, который не выварить никаким кипятком. Ростовцев, хоть и морщился от привкуса, всё равно выскреб ложкой дно котелка, съел всё до последнего зёрнышка.

Послышался шум мотора: на поперечной улице, уже проверенной и открытой для проезда, остановилась легковая машина. Авто встало за ограждением рабочей полосы, и оттуда вышел гауптман — офицер холеный и сытый. Он обошёл машину, подал кому-то руку, и на битый кирпич осторожно ступила дама. Тёмное новое пальто, каракулевая шапочка, изящные руки в тонких кожаных перчатках. Только и сделала, что один шажок, осталась у машины. Среди развалин, оборванцев-заключенных и минных отметок она смотрелась так дико, что вся группа на секунду забыла про котелки и щупы.

Ростовцев узнал обоих, и внутри у него похолодело.

Гельмут Бреннер и его спутница… Элеонора.

Тот самый гауптман из комендатуры, с которым он повздорил в штабс-кантине из-за одного танца с прекрасной Элеонорой. Его случайный сосед по столу, Винтер, ещё предупреждал тогда: Бреннер из тех, кто ничего не забывает. И по року судьбы теперь он здесь… Скорее всего, перевёлся из комендатуры. И Элеонору с собой забрал.

К машине уже бежал фельдфебель охраны.

— Герр гауптман! Рабочая команда пятой роты на разминировании! За день обнаружено двадцать шесть мин, потери — двое раненых, один убит.

— Стройте заключенных.

Штрафников согнали с полосы и построили в две шеренги вдоль битой стены, у которой всё стонал давешний бедолага, только сейчас его быстренько унесли с глаз долой. Бреннер неспешно шёл перед строем, заложив руки за спину. Ростовцев глядел прямо перед собой, в одну точку, втянув голову в плечи. Пусть пронесёт, думал он. Не узнай. Мало ли нас тут, серых, одинаковых.

— Заключённые, — заговорил Бреннер. — Каждый из вас отбывает наказание, назначенное германским военным судом. Здесь от вас требуется одно: работать, соблюдать дисциплину и выполнять задачи в назначенный срок. Тот, кто выдержит его без новых взысканий и докажет, что способен снова служить, ещё может получить возможность вернуться в строй. Кто не выдержит — пенять будет не на кого. Рабочий день — десять часов.