Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

Я уже хотел отшутиться, но не получилось.

— Погоди. Ты что же, своей жизнью совсем не дорожишь… Ты же для меня…

Я оборвал себя.

— Ну, Лёша, — тихо сказала Нюра. — Договаривай.

Она всё ещё пыталась улыбаться, но улыбка не получилась. И тут я как наяву снова услышал слова того сержанта у медсанбата — про переправы, про её вечное «я сама», про привычку первой соваться туда, где опаснее всего. Выходило, что Нюра и вправду слишком легко ставила себя под удар, будто ей было всё равно, вернётся она или нет. Потому что…

От этой мысли стало не по себе. Я притянул её к себе и крепко обнял.

— Чего молчишь? — тихо спросила Нюра. — Дорога я тебе?

— Дура ты, Нюрка, — сказал я ей в волосы. — Конечно, дорога. Ещё как.

Она замерла у меня на груди, потом вдруг чуть отстранилась и подняла глаза, прищурилась.

— Как… одноклассница?

Вопрос прозвучал почти шутливо, но я видел, как она ждёт ответа.

— Нет, — сказал я. — Не только.

Несколько секунд Нюра молча смотрела на меня, словно проверяла, не ослышалась ли. Потом губы у неё дрогнули в улыбке, а глаза вдруг заблестели. Она торопливо провела ладонью по щеке, стирая выкатившуюся слезу, и сама рассмеялась своей растерянности.

Я тоже не знал, что сказать. Только стоял рядом и смотрел на неё — такую знакомую и совсем другую теперь.

Нюра первой нарушила неловкость. Подняла руку, коснулась холодными пальцами моей щеки, провела по скуле и задержалась у маленького шрама над бровью. Потом придвинулась ближе.

Я поцеловал её в висок, потом в щёку. Нюра только сильнее сжала пальцы у меня на плече и сама придвинулась ближе. Я продолжал целовать её, и она отвечала — сперва легонько, а потом всё увереннее, словно понемногу переставала бояться собственного счастья.

* * *

Позже мы лежали рядом, прижавшись друг к другу, усталые и счастливые. Говорить уже не хотелось. Всё важное и без того было понятно.

За толстыми стенами землянки шла война, где-то далеко бил пулемёт, со стороны Волги доносились глухие разрывы, временами с наката сыпалась на нас сухая земля. А здесь было тепло и тихо. Нюра устроила голову у меня на плече, её волосы щекотали щёку.

— Знаешь, Лёш, — сонно проговорила она, не поднимая головы, — я раньше думала, что на войне ко всему можно привыкнуть. И к смерти тоже. А теперь вот лежу рядом с тобой и понимаю: всё равно есть человек, за которого страшнее, чем за себя.

Я крепче обнял её и поцеловал в волосы.

Нюра повозилась немного, устраиваясь удобнее, потом затихла. Постепенно дыхание у неё стало ровным и спокойным.

Я лежал и слушал его вперемешку с далёкой канонадой. Завтра всё могло измениться — со мной, с ней, со всеми, кто держался на этом берегу. Потому особенно ясно чувствовалось одно: эта ночь у нас есть. Она наша. И сейчас этого было достаточно.

Глава 17

В погребе стояла темень, пахло сыростью и прелой землей.

Вилли сидел на дощатом настиле, привалившись спиной к холодной глиняной стене. Он совсем замерз, нужно было заставить себя встать и походить, разогнать кровь, но почему-то жутко не хотелось двигаться.

Руки связали спереди. Запястья затекли, верёвка натёрла кожу. Русские, уходя, бросили ему старый рваный тулуп и нахлобучили на голову драную шапку, но и тулуп не спасал. У стены на полке стояла жестяная кастрюля с водой, а рядом ведро для нужды, которое хозяйка выносила раз в сутки, подтягивая вверх за веревку.

Он не мог смотреть ни на кастрюлю, ни на ведро.

Он ненавидел этот погреб. Ненавидел холод, запах сырой земли, русских наверху, а больше всего собственное бессилие. Эти сутки, вторые в плену, слились для него в одну сплошную ночь. И оставалась лишь одна спасительная мысль, за которую он держался. Отец его вытащит. Он обещал. Он доктор, начальник госпиталя в Гумраке, далеко не последний человек здесь, на сталинградском фронте. Отец это сможет.

Наверху заскрежетало.

Крышка погреба медленно поднялась, откинулась, и в проём упал тусклый свет. Вилли зажмурился, заморгал, а потом пригляделся. Над ним, на фоне светлого квадрата, стояла все та же женщина в платке, немолодая, с усталым лицом. Она поглядела на него сверху вниз безо всякой жалости, будто и не человек сидел перед ней в яме. Потом женщина что-то сказала по-русски и бросила ему под ноги какой-то предмет. Вилли сразу не разглядел.

Пригляделся: у ног лежал кусок хлеба. От голода Вилли мучился ещё со вчерашнего дня, так что теперь схватил кусок связанными руками, вцепился зубами, рванул. И тут же закашлялся, сплюнул. Хлеб был старый, по корке его уже шла седая плесень. Вилли с отвращением отшвырнул кусок в темноту.

Женщина наверху покачала головой и сказала что-то ещё, говорила длинно, с эмоциями. Слов Вилли не понял, но переводить и не требовалось. Эта женщина кляла его на чём свет стоит. Ненавидела и презирала.

— Выпустите меня! — закричал он снизу, задирая голову. — Отпустите! Мой отец всё сделает, слышите⁈ Мой отец…

Крышка захлопнулась и отрезала свет.

Вилли кричал ещё, но из глухого погреба, из-под земли, крик его метался по стенам и никуда не выходил.

А часом позже, накричавшись и обессилев, он обречённо ползал по настилу в темноте и шарил руками по доскам. Искал выброшенный кусок. Нашёл, обтёр о тулуп и съел весь, стараясь не думать про плесень. В темноте это было проще.

* * *

А наверху Марфа отряхнула руки от хлебных крошек.

Это был её погреб. Тот самый, где она прятала от немцев разведчика Федотова, пока тот отлёживался с раной. Теперь привели ей нового постояльца, только этого велели лишь сторожить, безо всякого выхаживания. Подержи, Марфа, сказали. Вопрос жизни и смерти, на него нашего человека выменивают. Марфа согласилась. Она давно уже со всем соглашалась, такое пришло время. Раньше в этом погребе она спасала своего, теперь же держала в заточении чужого.

Хлеб немцу она бросила, какой был. Заплесневелый.

— Ешь, немчура, — сказала она ему сверху. — Доброго харча на тебя переводить не стану, не заслужили. Никто вас сюда не звал. А что кривишься-то, что плюёшься? Порченый? А мы вот