Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

Я ускорил шаг, раздвинул ветки и вышел к краю гати.

Работа встала. В серой, торфяной жиже, сбившись в кучу, стояли мобилизованные мужики и бабы. Напротив них, на скользком бревенчатом настиле, застыл молодой, горячий боец из отряда Белого. Лицо у него пошло красными пятнами, а в руках он судорожно сжимал винтовку, направив ствол в грудь здоровенному, крепкому деду из числа беженцев.

Дед стоял по колено в воде. В его узловатых, черных от болотной жижи руках тяжело висел плотницкий топор.

— Брось топор! — срываясь на фальцет, орал молодой боец, дергая затвор. — Работать, я сказал! По закону военного времени в расход пущу за саботаж!

— А ты стреляй, щенок! — басил в ответ старик. Он не наступал, но и топора не бросал. Видно было, что мужик просто дошел до ручки. — Стреляй, чего зенки вылупил⁈ Мы третий день землю грызем, как проклятые! Землянки вам отстроили, окопы в рост человека выкопали — спины не разгибали! А теперь вы нас без роздыху в это болото стылое гоните⁈ Бабы еле на ногах стоят, того и гляди в трясине сгинут! Мы не двужильные!

В толпе беженцев согласно и тихо зароптали. Кто-то в сердцах бросил в воду связку хвороста. Дед Макар пытался встрять между ними, махал руками, но его никто не слушал. Ситуация была дрянь. Люди вымотались до предела на непрерывных работах, а теперь их погнали в ледяную воду строить гать. Нервы у всех сдали окончательно.

Если боец сейчас выстрелит — начнется паника или бунт. Если я просто прикажу арестовать бузотера — остальные упрутся рогом из солидарности, а силой стариков да баб бревна таскать не заставишь.

Я шагнул на настил. Костыль стукнул по мокрому дереву.

— Отставить! — рявкнул я так, что воронье с ближайшей сосны сорвалось в небо.

Парень вздрогнул и покосился на меня, правда, винтовку не опустил. Старик тяжело засопел, переводя хмурый взгляд в мою сторону.

Я подошел вплотную к молодому бойцу и ладонью с силой опустил ствол его мосинки вниз.

— Оружие на ремень. Живо, — тихо чеканя каждое слово, чтобы он прочувствовал наверняка, приказал я.

Парень замялся, но приказ выполнил. Я повернулся к бунтующему деду. Крепкий старик, руки как кувалды, весь в торфе и болотной ряске. Топор он всё еще держал крепко.

— Ну что, отец? — я посмотрел ему прямо в глаза. — Устал? Баб жалко? Думаешь, мы тут от нечего делать вас в жижу загнали, чтобы поизмываться?

— А то нет? — огрызнулся старик, но топор чуть опустил. — Инструмента нормального нет. Жратвы толком нет. Тягай бревна на пупе! Вы вояки, вам за это пайки дают, а мы тут при чем?

— Пайки? — я хмыкнул, не скрывая горькой усмешки. — Какие, к лешему, пайки, отец? Мы в лесу, в тылу врага, а не на интендантском складе. То мясо, что вы вчера в похлебке ели, мы сами добывали, под пулями ходили, жизнями своими рисковали, чтобы и вас, и себя накормить. Мы едим из того же котла, что и вы, и делим всё поровну.

Я окинул взглядом измученных людей. Женщины с потемневшими лицами, старики, тяжело опирающиеся на топорища и длинные слеги, которыми уминали в топь хворост. Они смотрели на меня с мрачным ожиданием.

— Значит так, — мой голос разнесся над притихшим болотом. Никаких лозунгов вещать я не собирался. Только голая, страшная правда. — Слушайте все. Я только что от особиста. Нас обложили. С запада идут егеря — каратели. С востока стягивают пехоту и артиллерию. Завтра, максимум послезавтра, они замкнут кольцо и начнут прочесывать лес.

По толпе прокатились тихие, испуганные шепотки. Лицо старика на мгновение дрогнуло, резко осунулось, и злость начала уступать место тревоге.

— Знаете, кто такие егеря? — продолжил я, чеканя каждое слово. — Они пленных не берут. Они не будут разбираться, кто партизан, кто беженец, а кто тут мимо проходил. Они просто сожгут этот лагерь к чертовой матери. Со всеми нами. С детьми, которые сейчас там, за деревьями играют!

Я указал рукой в сторону лагеря.

— А знаете, что будет, если мы сейчас бросим работу? Нас просто сровняют с землей с неба! Наши уже ушли за зенитками, и если к ночи этот участок не будет готов, если мы не перетащим по нему пушки, чтобы отогнать их самолеты, нас разбомбят в пыль прежде, чем первый немец сунется в лес. И не думайте, что на этом всё. Болот вокруг — немерено! Нам эту гать еще тянуть и тянуть, от лагеря и дальше, тропы через топи прокладывать. Иначе нам отсюда просто не выйти. Эта дорога в болоте — не моя прихоть. Это наша единственная ниточка к жизни!

Я замолчал, давая им переварить услышанное. Тишина стояла такая, что было слышно, как булькает болотный газ, вырываясь из-под торфа. Старик стоял, опустив голову, глядя на темную воду. Топор безвольно повис в его руке.

Я сделал шаг вперед, отбросил костыль — ногу тут же прострелило болью, но я стиснул зубы и устоял. Протянул к нему руку.

— Дай топор.

Дед растерянно посмотрел на меня и молча протянул инструмент. Я перехватил тяжелую деревянную рукоять, повернулся к недотесанному бревну, лежащему на краю гати. Здоровая нога по щиколотку ушла в чавкающую жижу. Я шагнул к бревну, примерился и, вложив в удар весь вес, методично срубил толстый сук. Затем перехватил удобнее и спокойно, сцепив зубы от стреляющей боли в колене, несколькими точными, тяжелыми ударами зачистил ствол.

Воткнув лезвие в древесину, я выровнял дыхание и обернулся к толпе.

— Мы все в одном болоте. И подохнем здесь все вместе, если не достроим. Но я подыхать не собираюсь и вам не позволю. Эй, Мартын! — окликнул я застывшего неподалеку парня. — Давай мухой на кухню. Узнай, что там с ужином. Скажи кашеварам, пусть тащат еду прямо сюда, на гать. Девчат возьми на подмогу. Есть будем по очереди, на месте, время терять нельзя!

Парень моргнул, закинул винтовку за спину и побежал в сторону лагеря.

Я подобрал из грязи свой костыль. Посмотрел на деда. Тот подошел, молча выдернул топор из бревна, поплевал на стертые до кровавых мозолей ладони.

— Прости, командир, — глухо буркнул он, не поднимая глаз. — Дурнина в голову ударила. Загнали нас, помутнело аж…

— Работай, отец, — тихо ответил я. — Просто работай. Ради своих же.

Старик кивнул, повернулся к бревну и с удвоенной силой всадил в него топор. Соседи, переглянувшись,